Солнце слепит глаза, отражаясь от гладкой поверхности озера. Ветер треплет волосы, и я ежусь, хотя Глеб обнимает меня крепко.

Он такой теплый, такой родной… и такой виноватый.

— Прости меня, Лоя, — шепчет, прижимаясь щекой к моей макушке. — Я идиот. Самый большой идиот на свете.

Его слова трогают, но боль предательства все еще сидит занозой в сердце.

Я провела ужасную ночь в пустой ординаторской, пытаясь понять, как человек, которого я начинала любить, мог так легко поверить в самую мерзкую ложь обо мне.

— Дело не только в том, что ты поверил им, — говорю тихо, стараясь сдержать дрожь в голосе. — Дело в том, как быстро ты это сделал. Без колебаний. Без попытки разобраться.

Он отстраняется, смотрит мне в глаза. В них столько раскаяния, что становится почти невыносимо.

— Я знаю, — признается виновато. — И я готов сделать все, чтобы ты смогла меня простить. Все, что угодно.

Я молчу, не зная, что ответить.

Все, что угодно… — эти слова звучат заманчиво, но как можно проверить их искренность?

— Мне нужно время, — повторяю, словно заезженная пластинка. — Чтобы все обдумать.

— Я понимаю, — говорит Глеб. — Я буду ждать столько, сколько потребуется. Но я хочу, чтобы ты знала: я не сдамся. Я буду добиваться твоего прощения каждый день.

Тишина давит, словно вата. Слова Глеба звучат искренне, но в голове все еще крутятся обрывки вчерашнего кошмара.

— Пойдем, — тихо произносит Глеб, не отпуская моей руки. — Я отвезу тебя домой.

— Домой? — переспрашиваю, уверенная, что ослышалась.

Потому что у меня нет дома, родители выгнали меня после козней Ритки.

И все это время я жила у Глеба, но теперь, после всего, как я могу туда вернуться?

— Да, домой, — утвердительно кивает. — Я пока поживу у друга, а ты останешься в моей квартире, — произносит без тени сомнения.

— Но, Глеб, я так не могу.

— Лоя, — прерывает меня властным жестом, — так нужно. Я не хочу, чтобы ты скиталась неизвестно где в то время, пока я сплю в уютной постели. Ты поживешь у меня, и это не обсуждается.

— Хорошо, — соглашаюсь, понимая, что сил на споры просто не осталось.

В машине Глеб включает тихую музыку. Смотрю в окно, наблюдая, как мелькают деревья. Он не пытается заговорить, чувствует мое состояние. За это я ему благодарна.

У подъезда он глушит мотор.

— Лоя, — говорит, поворачиваясь ко мне. — Я понимаю, что тебе нужно время. Но я хочу, чтобы ты знала: я готов на все, чтобы вернуть твое доверие. На все.

В его глазах плещется такая неподдельная боль, что в груди что-то сжимается.

— Не говори так, — шепчу пересохшими от волнения губами. — Не бросай слов на ветер.

Босс берет мою руку и целует ее.

— Тогда послушай, — говорит, глядя мне прямо в глаза. — Завтра я свободен. Позволь мне пригласить тебя на ужин. Просто ужин. Никаких разговоров о прошлом, никаких обещаний. Просто мы вдвоем, за вкусной едой. Что скажешь?

Я молчу. Это искушение. Слишком рано. Но отказаться так сложно…

— Мне нужно подумать, — говорю, наконец, стараясь звучать как можно тверже.

— Конечно, — отвечает, слегка улыбаясь. — Я буду ждать твоего звонка.

Поднимаюсь в квартиру. Пусто. Холодно.

Включаю свет, сбрасываю туфли. Сажусь на диван и закрываю глаза.

Перед внутренним взором стоит лицо Глеба. Раскаяние в его глазах. Его слова о любви и преданности.

Звонит телефон. Смотрю на экран — Глеб.

Тяжело вздыхаю и отвечаю.

— Я слушаю.

— Прости, что звоню, — его голос отзывается легким трепетом в груди. — Просто хотел узнать, как ты добралась. Все ли в порядке?

— Все хорошо, — отвечаю сухо. — Спасибо.

Снова повисает тишина.

— Лоя… — начинает Соколовский нерешительно.

— Что? — спрашиваю, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

— Я знаю, что ты, наверное, злишься на меня за то, что я предлагаю ужин, — говорит мужчина. — Но я действительно хочу показать тебе, что я изменился. Что я больше никогда не позволю никому обидеть тебя.

— Глеб, — перебиваю его. — Это все очень сложно. Я не знаю, что чувствую. Мне нужно время.

— Я понимаю, — отвечает он. — Я просто… я боюсь тебя потерять. Боюсь, что ты никогда не сможешь меня простить.

Его слова трогают меня до глубины души. Он действительно боится.

— Хорошо, — говорю, наконец, сдаваясь. — Я согласна на ужин. Но никаких обещаний.

В трубке слышится вздох облегчения.

— Спасибо, — говорит Глеб. — Ты не пожалеешь.

Кладу трубку и смотрю в окно. За окном сгущаются сумерки.

Завтра… что ждет меня завтра? Я не знаю. Но знаю одно: я дам Глебу шанс.

Один последний шанс.