Леша

— Ты мне не отец, — на полном серьезе выдает Никита.

Смотрю на него, не моргая, и он пялится на меня с таким же непроницаемым таблом. А потом, не сдержавшись, хмыкает и начинает ржать. Я отвечаю тем же и прикладываю кулаком в плечо.

Ворчу, отсмеявшись:

— Придурок малолетний.

— Эй! А выбирать выражения?

— А не быть ослом? Твоя девочка даже Нике писала.

Ник, тяжело вздохнув, откидывает голову и выдает страдальческий стон в небо. Крутанувшись вокруг себя, плюхается в садовое кресло, шурша объемной зимней курткой.

Рубит раздраженно:

— Это не моя девочка, и я в душе не… — заметив мой взгляд, перестраивается, — не знаю, откуда у нее номер Ники. Откуда они все его берут?!

— По рукам передают, — усмехаюсь и переворачиваю шампуры.

— И че ты щемишь меня за мат? Выключай батю! Давай перестроимся обратно хотя бы на старшего брата.

Кидаю на парня внимательный взгляд и понимаю, что заводится он не от моих наставлений, его беспокоит что-то другое.

Поэтому присаживаюсь на крыльцо бани и упираюсь локтями в колени. Вечер сегодня потрясающий. Морозный, аж звенящий какой-то. Снега намело столько, что мы с папой утром еле раскидали все в четыре руки, чтобы очистить дорожки и парковку для машин.

Накинув на голову капюшон, возвращаю руки в прежнее положение и зову:

— Ник.

— Ну?

— Тебя дата волнует?

Он морщится и отворачивается, но его лицо все еще освещает фонарь у бани, поэтому я без труда читаю на нем смятение и даже некоторое отвращение.

Никита пожимает плечами и отвечает безразлично:

— Прошло уже много лет. Даже не юбилей.

— Мне все равно каждый раз тревожно, — возражаю мягко, решив зайти с другой стороны. — Иногда бывает даже страшнее, чем в первую годовщину.

— Годовщину… Мы с тобой встречаемся?

— А че? Хочешь сказать, не в тот день замутили? — поддеваю с ухмылкой.

— Да пошел ты…

Я не отвечаю, только поднимаюсь, чтобы подойти к мангалу и проверить мясо. Скоро уже будет готово.

И Никита вдруг спрашивает:

— Ты никогда не жалел?

— О чем?

— Ты знаешь.

— Уточни, малой. Мне по жизни много о чем приходилось жалеть.

Он нехотя поясняет:

— О том, что вытащил меня первым.

— Нет, — вырывается у меня молниеносно, искренне и твердо.

Я подхожу к Никите и останавливаюсь напротив его кресла. Сунув руки в карманы теплой дачной куртки, смотрю на него сверху вниз.

И давлю интонацией, чтобы не вздумал перебивать:

— Ты, сучок, больше у меня такое не спрашивай и из головы это выброси. Еще раз услышу или только на лице тень этих размышлений увижу, так по репе тебе настучу, за руль еще долго не сядешь. Все соревнования твои по звезде пойдут, и мне даже не будет стыдно.

Никита фыркает и отводит взгляд уязвленно, но слушает меня внимательно.

И я продолжаю:

— Разное бывало, но ни секунды я не жалел о том, что тебя вытащил из той машины первым. Не дай бог тебе понять, о чем я говорю, но ты поступил бы так же. Даже когда тебе было четырнадцать, и тебя менты через день принимали, я все равно не жалел.

— Не через день. И не принимают уже… — буркает тихо.

— Охренеть какое спасибо! Твой инспектор по делам несовершеннолетних обоссалась бы кипятком от счастья!

— Надо ей позвонить.

Наконец вижу на суровом лице парня неуверенную улыбку, и торможу свой разгон. Медленно тяну в легкие холодный воздух и поднимаю глаза к темному небу. Оно такое чистое за городом, что видно все звезды. Из дома раздаются детские крики, затем хохот и топот множества ног.

На контрасте с нашей тишиной, которое разбавляет только шипение углей и наше с Никитосом сопение, звучит еще более оглушительно.

— Позвони, — хмыкаю. — Лучше в понедельник, у нее день рождения.

— Угу… она снова скажет: «Никита, очень рада тебя слышать, но только раз в год. Напоминаешь, как я рада тому, что вышла на пенсию!».

— Вот видишь. Делаешь доброе дело.

— Ладно, — выдает он неохотно. — Извини, че-то меня накрыло.

— Напиши психологу.

Никита кивает со вздохом и поднимается:

— Ладно. Только не сегодня, пойду лучше малышню развлеку. Спасибо, Лех.

— За шашлык? — я прищуриваюсь. — Рановато. После ужина поблагодаришь.

Мы обнимаемся, я хлопаю пацана по спине, он делает то же самое. Потом отступает на пару шагов назад, шмыгает носом, от чего приобретает мальчишеский вид. Как будто ему снова восемь. И говорит мне:

— Ты мне не отец. Ты… гораздо больше.

Я протягиваю руку и беру Никиту под локоть. Так же, как сделал много лет назад в мутной ледяной воде. Жест простой, но мы оба понимаем, о чем он.

Так что я просто подтверждаю:

— Мы друг для друга всегда будем намного больше.

Он улыбается и взъерошивает темные волосы. Кончики ушей покраснели, Нику явно холодно, однако он улыбается широко и говорит:

— Тупо, что для нас не придумали определений. Ни отчим, ни пасынок, хрен пойми кто.

Я беру лопатку, которой раздувал угли и замахиваюсь на него.

Говорю:

— Иди отсюда, хрен пойми кто. Сейчас маленькие Власовы из тебя всю дурь вытрясут.

— Я был такой же?

— Они еще хуже.

Никита смеется и уходит по узкой тропинке в сторону дома. Слышу, как восклицает:

— О, сестрица! Свет очей моих! — И начинает с чувством декламировать: — Я свою сестренку Лиду никому не дам в обиду! Я живу с ней очень дружно, очень я ее люблю! А когда мне будет нужно, я и сам ее побью!

Затем до меня доносятся звуки какой-то возни, приглушенные выкрики и смех.

— Холодно! — вопит Добронравов и хохочет. — С ума сошла?!

— Иди теперь в дом сушись, у тебя за шиворотом, кажется, снег. Но это не точно.

Я улыбаюсь, пока прислушиваюсь к этому аудиоспектаклю. Удивительно, но за столько лет даже не наскучило, хотя в какие-то моменты, если совсем уж честно, порядком подбешивало.

Отрываю взгляд от мяса, которое уже аппетитно подрумянилось, и смотрю, как ко мне торопливо приближается Ника. На ней старая шапка моего отчима и его же бушлат, который ему подогнал кто-то из старых сослуживцев.

Раскрываю руки и дожидаюсь, когда жена прильнет ко мне, чтобы сжать в объятиях.

Говорю со смешком:

— В этом тебя сложно обнимать.

— Скоро меня вообще будет сложно обнимать, — бормочет, понизив голос. — Месяцев через…

— Где-то через четыре, а то и позже, — подсказываю. — Не торопи события.

Подняв ко мне лицо, Ника улыбается. Теперь она делает это иначе, как-то по-особенному нежно и многозначительно.

Я касаюсь ее губ подушечкой большого пальца и слегка надавливаю. Вероника открывает рот и обхватывает мою фалангу, ласкает языком.

Просунув руку под бушлат, сжимаю ее ягодицу и привлекаю ближе к себе.

Она шепчет:

— Лешенька, очень хочется…

— И почему все говорят про токсикоз? — хмыкаю, пролезая ладонью под ее спортивные штаны. — У нас пока сплошные плюсы.

Ника жмется ко мне через слои зимней одежды, целует влажно, прикусывает губы. Меня заводит то, как сильно она хочет и как пытается забрать на себя инициативу.

— Пойдем в баню? — спрашивает.

— Серьезно?

— На пять минут! Не могу терпеть, родной, это гормоны…

Я усмехаюсь, продолжая наглаживать округлую попку. Произношу тихо:

— Ага, оправдывайся.

— Леш, я серьезно, — хнычет, торопливо расстегивая мою куртку. — Ты такой красивый, мой чемпион… В трусах потоп просто. Пойдем, покажу.

— Вот это подкат! — веселюсь, хотя у меня у самого уже стоит так, что мысли начинают путаться. — А почему не добавила «олимпийский»? Ты договаривай.

— Мой олимпийский чемпион… Леша, имей совесть, беременная жена просит!

И как раз когда Ника запускает руку мне под футболку, ощупывая пресс, открывается окно первого этажа, и издалека раздается насмешливый голос Темы:

— Эй, Погодины! Вы наш шашлык сейчас спалите.

— Тем, иди забери, — прошу со смехом, распахивая дверь бани и увлекая Нику за собой. — И побыстрее, а то сгорит!

Слышу, как Темча хохочет и кричит:

— Вита, ты была права! Снаряжаем операцию по спасению шашлыка! Никита, близнецы на тебе.

— Они уже в прямом смысле на мне! — раздается приглушенный голос Ника.

Но я уже запираюсь в темном маленьком предбаннике, где пахнет деревом и березовыми вениками. Скидываю с себя куртку, помогаю Нике раздеться, бормочу:

— Когда вернемся, нужно будет всем рассказать.

— Про секс? — отзывается она тихим грудным смехом, прижимаясь ко мне.

— Про беременность.

— Боже… — стонет, откинув голову, вцепляясь в мои плечи, когда я прижимаю ладонь к ее белью. — Расскажем. Все скажем, что захочешь, только дай мне…

Рассмеявшись, я в кромешной темноте наощупь избавляю жену от остатков одежды, потом кидаю на деревянную скамью свою футболку и сажусь сверху, тяну Нику на себя.

Говорю:

— Когда-то это я мечтал, чтобы ты мне дала.

— Если бы я знала, как в беременность хочется секса, была бы сговорчивее, — шепчет Ника и усаживается на меня верхом.

Обхватывает меня за шею и шепчет:

— Я тебя очень люблю, родной.

— И я тебя люблю. Охренеть как.

В предбаннике тепло, потому что я сам растопил печь пару часов назад, но мы с куколкой явно горячее. Целуемся жарко, двигаемся навстречу собственному удовольствию так отчаянно, как будто в последний раз. И надолго не хватает ни ее, ни меня. Ника стонет протяжно, прижимаясь лицом к моей шее, и своими спазмами утягивает за собой и меня.

— Вот это спринт, — выдает она со смешком.

— Вообще-то я стайер, — отвечаю иронично.

— Я знаю, чемпион. Спасибо, — последнее добавляет, уже выровняв дыхание.

— Спасибо? — смеюсь. — Звучит, как будто ты меня использовала.

— А было не так?

— Сумасшедшая…

— Включи, пожалуйста, свет, ни черта не вижу.

Я наощупь нахожу выключатель и щелкаю им. С улыбкой смотрю за тем, как жена подбирает с пола свой спортивный костюм и одевается. Живота вообще еще не видно, но изменения в ее теле для меня очевидны и, чего уж скрывать, долгожданны.

— Ты поговорил с Ником?

— Да, все в порядке.

— Его всегда накрывает в декабре, — произносит озадаченно, глядя на себя в зеркало, и приглаживает волосы. — Еще и на кладбище не сможет поехать в этот раз.

— Накрывает, — подтверждаю спокойно, натягивая футболку. — А потом отпускает. Не волнуйся.

— Не буду, — отвечает послушно и водружает на голову дурацкую шапку. Принимает модельную позу и под мой смех спрашивает: — Мне идет?

— Тебе все идет, куколка.

Прошло уже действительно много лет с того странного декабря. И я рад, что жена может начать дурачиться уже через минуту после упоминания кладбища. Мать Добронравовых умерла, так и не выйдя из комы, и по Никитосу это ударило гораздо сильнее, чем по его сестре. Однако мама есть мама, потерять ее было тяжело.

Но мы выстояли и даже добились всего, чего хотели. Включая это новое маленькое сердечко.

Я подхожу к Веронике и прикладываю ладонь к ее животу, просунув руку под толстовку. Замираем так, глядя друг на друга, наслаждаемся ощущением счастья, которое пока только для нас двоих.

Жена знает, о чем я думаю, поэтому говорит с мягкой улыбкой:

— Пойдем расскажем. И так уже затянули.

— Мама с ума сойдет от счастья, — усмехаюсь. — Слово «внуки» занимает восемьдесят процентов ее лексикона.

— Делаю ставку на папу. Вита все время шутит, что он берет их детей в аренду.

— Чужих детей…

— …не бывает, — договаривает Ника. — Я знаю, родной. Я знаю.