— Как все прошло? — спрашивает Добронравова, заново накрасив губы.

— Восстановлен на третий курс.

Ника взвизгивает, вскинув кулаки в воздух.

Восклицает:

— Ты такой молодец! Расцеловала бы, если бы ты не вел машину!

— Расцелуешь, когда приедем. Считай, что пока счетчик тикает.

Боковым зрением вижу, что она поворачивается ко мне и замолкает ненадолго. Потом аккуратно касается моей щеки и произносит серьезно:

— Правда, Леш. Я так тобой горжусь…

Склонив голову, я трусь о ее ладонь.

Говорю:

— Я тебя люблю.

— И я тебя люблю.

Уловив, как Никита сзади начинает возиться, я бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Повысив голос, зову:

— Эй, Ник.

— Что?

— Тебя мы тоже очень любим.

— Угу, — мычит смущенно, отворачиваясь к окну.

Я усмехаюсь. Пусть стесняется и ворчит, но мне кажется, что он должен это слышать как можно чаще. Даже когда будет изображать из себя крутого подростка, которому не нужны все эти нежности, все равно будет знать, что его любят.

Ника тянется и все-таки целует меня в плечо. Видимо, это компромисс между желанием проявить нежность и тем, чтобы меня не отвлекать.

Мы доезжаем до моих родителей и останавливаемся перед дверью. Добронравову я беру за руку, а пацана обхватываю за плечи и прижимаю к себе. Кажется, только в этот момент начинаю немного нервничать. Мы с мамой поругались примерно двадцать раз за все это время, помирились, наверное, вдвое меньше. Она любит делать вид, что ничего не произошло, извинения — это не ее. Однако мама заверила, что все будет хорошо, и что она действительно искренне хочет познакомиться.

Уверенности в этом у меня нет, но я очень рассчитываю на поддержку отца. Нет смысла скрывать Нику, потому что она теперь — огромная часть моей жизни. Кроме того, сам справиться с ее проблемами я не смог, и моя семья уже очень сильно ее поддержала. Справедливо будет показать, кому они помогали.

Когда мама открывает, мне так и хочется закатить глаза от того, какая неестественно радушная улыбка растягивает ее губы.

— Привет! Это у нас, значит, Ника и Никита?

— Здравствуйте, — отзываются Добронравовы в один голос.

— Вот это да! — кричит отчим, появляясь в коридоре. — Это что за атлет?!

Я улыбаюсь, подталкивая пацана и заставляя его переступить порог. Уточняю:

— Это же не про меня?

— Нет, конечно. Ты дохлик! — хохочет папа. — Гляди, какой тут у нас богатырь!

Он подходит, расстегивает на младшем Добронравове куртку, тут же щупает его худую ручку.

Снова громогласно и достаточно естественно поражается:

— Ого! Вот это мускулы! Ты занимаешься спортом?

— Я хожу на плавание, — отвечает Ник с гордостью, начисто забывая о том, что на тренировках он не был несколько недель.

— А я-то и вижу, фигура пловца, — не унимается папа.

Ника смотрит на этот перформанс с неувереной улыбкой. Замерев, прижимает к животу свою куртку. Знаю, что она переживает из-за того, что не понравится моей маме. Но еще я знаю, что она насторожена. И если в сторону ее брата будет брошен хоть один неосторожный взгляд, то Добронравова обернется беспощадной медведицей. Мне бы этого не хотелось. Однако в глубине души это вызывает у меня уважение.

Наклонившись, целую ее в уголок губ и подмигиваю в ответ на гневный взгляд. Ткнувшись губами в ухо Добронравовой, шепчу:

— Ты моя девушка. Буду целовать, когда захочу.

Она прячет улыбку и толкает меня локтем в бок, шикает будто бы строго. Но во взгляде, который Добронравова вскидывает на меня, я читаю благодарность. Ей нравится, что и при родителях я остаюсь собой.

Нас занимает суматоха, пока все раздеваются, неловко толкаются в коридоре, моют руки и рассаживаются за столом. Мама наготовила столько, словно ждала в гости человек двадцать, и сразу начинает наполнять всем тарелки. Никита, то ли от смущения, то ли из-за того, что не знает, как отказать, ведет себя как голодный беспризорник: набивает рот до отказа и молчит, потому что физически не может произнести ни одного слова.

— Вероника, а вы, значит, учитесь? — начинает мама.

— Мам, я же говорил, что лучше звать ее Ника.

Добронравова кладет ладонь на мое колено и мягко мне улыбается.

Произносит бодро:

— Сокращенная форма имени для меня комфортнее, но и так тоже нормально. Последнее время я… привыкаю к Веронике. Так что не беспокойтесь насчет этого. Да, я учусь на заочном.

Моя мать ненадолго замолкает, потом возвращает на лицо светскую улыбку и продолжает:

— Вместе с Полиной, да? Я так удивилась, когда узнала.

— Почему?

— Не думала, что сестра познакомит Лешу с кем-то из своих подруг, — отзывается мама со смехом, — это на нее не похоже.

Я глубоко вдыхаю, стараясь подавить раздражение, а Ника наоборот улыбается.

Говорит:

— Нас не Полина познакомила, это и правда не в ее стиле. Я привела брата к Леше в акваклуб.

— Как интересно…

Я хмыкаю. Почти уверен, что говорил, как именно мы познакомились, но маме почему-то важно сейчас разыгрывать этот небольшой спектакль. Может, ей просто так проще?

Папа, неловко крякнув, хватается за шампанское. Разливает по бокалам, шутит:

— Спортсменам нельзя! Поэтому Никите пока только сок! Или, — тут он заговорщицки понижает тон, — колу?

Ник торопливо жует, глотает и говорит:

— Колу!

— Кто бы сомневался, — ворчит Ника.

— А ему можно? — спохватывается отчим. — Что-то я не спросил, извини меня. Забыл, какие дети бывают маленькими, и у каждого свои правила. Мой-то сын вон уже…

Он кивает на меня и своими ручищами обрисовывает мою фигуру, явно преувеличивая размеры. Я смеюсь, но в этот момент, как и всегда, испытываю глубинное душевное тепло.

А когда поднимаю взгляд на маму, вижу, что она смотрит на Никиту пристально, но в глазах стоят слезы. Только сейчас до меня доходит, что она, скорее всего, видит что-то свое, какую-то схожесть в наших ситуациях.

Нахмурившись, я рассеянно поднимаю бокал, пока папа толкает какой-то тост о знакомстве, семье и любви. Мы чокаемся и выпиваем, хотя я сам только прикладываю бортик бокала к губам, потому что собираюсь потом отвезти Добронравовых домой.

Допрос моей матери значительно снижает обороты, но на протяжении всего ужина она продолжает ненавязчиво выяснять детали. Как учится Никита, нравится ли ему одноклассники, учителя и плавание, что любит готовить Ника, делает ли заготовки на неделю и кем хочет работать после университета. Я немного раздражаюсь, а вот куколка держит марку: отвечает спокойно и в достаточной мере откровенно, но не сдает лишних деталей. Говорит даже об умершем отце и о матери, которая до сих пор в коме.

Часа через полтора, когда отчим ведет уставшего Никитоса на диван перед телеком и ставит ему какое-то супергеройское кино, я заглядываю в комнату и говорю:

— Пап, дети сейчас такое не смотрят.

— Серьезно? Не нравятся Веном, Человек Паук и Халк? Я их только выучил! — он хохочет. — А что они смотрят?

— Ник, расскажи ему. Не стесняйся, погрузи папу в мир блогеров.

Пацан оживляется и забирает себе пульт.

Я же иду на балкон, где застаю маму с сигаретой.

Она высовывает руку на улицу и торопит:

— Закрой дверь, а то потянет дымом внутрь.

Делаю, как она говорит и машу рукой в воздухе, разгоняя белесые клубы. Мама цокает языком:

— Ну что? Ты же знаешь, что иногда курю. Это ты у нас спортсмен.

Я подхожу ближе и выглядываю на улицу. Улица занесена снегом, а меня обдает морозным воздухом, и я беру со стеллажа плед, чтобы накинуть маме на плечи.

Упираясь локтями о подоконник, смотрю, как она стряхивает пепел, щурится от дыма и поворачивается ко мне.

Спрашивает:

— Ты готов?

— К чему?

— К тому, что у тебя теперь будет семья.

— У меня всегда была семья.

Мама вздыхает и снова указательным пальцем щелкает по сигарете. Качает головой:

— Перестань изображать дурачка. Ты знаешь, о чем я. Пару месяцев назад мой сын пачками водил к себе девушек, которых даже не знал. Ну и, — она затягивается, — не собирался узнать. А сегодня ты берешь на себя ответственность за девушку с ребенком. Ты точно готов?

— Это ее брат. Думал, ты поняла.

— Ха-ха, — выдает отдельными слогами иронично. — Я поняла. А еще я поняла, что твоя Ника выполняет роль матери для него.

— Меня ждет лекция по психологии?

— Нет… Нет, конечно. Просто…

Нахмурившись, мама снова затягивается, а другой рукой вытирает глаза под ресницами, чтобы не размазать макияж. Жует губы изнутри, пялится в пространство невидящим взглядом.

— Мам?

— Просто я хочу, чтобы ты подошел к этому решению осознанно. — Она откашливается и вздыхает. — Саша — это лучшее, что случилось в моей жизни. Но… я бы не пережила, если бы он вдруг решил уйти. То есть пережила бы конечно, но…

Я протягиваю руку на улицу и ловлю крупные снежинки, которые на моей ладони тут же таят. Оторвавшись от созерцания снега, я поворачиваю голову и смотрю на маму выжидающе.

И она продолжает:

— Мне было сложно познакомить его с тобой. Все думала: вдруг уйдет? А ты привыкнешь и потом снова будешь страдать. Искать папу. Уже второго.

Качнув головой, произношу твердо:

— Я не уйду.

— Сынок, ты… — она гладит меня по спине, — поверь мне, лучше не зарекаться. Я когда-то уже выходила замуж, и была уверена, что это навсегда. Да и твой отец…

— Я не такой, как мой отец.

— Я знаю… — произносит она тихо. — И иногда думаю, что ты очень похож на Сашу.

— Он же меня воспитал.

— Да, но это… иногда бывает очень тяжело. Я не хочу для тебя такой судьбы. И, как ни странно, не хочу страданий для Ники. Она этого не заслужила.

— Серьезно? — уточняю с усмешкой.

Мама смеется, вдыхает никотин последний раз и тщательно потушив окурок, оставляет его в пепельнице.

Потом говорит:

— Да. Она хорошая девочка. И пусть мне бы хотелось, чтобы у тебя была девушка из обеспеченной семьи, покладистая, воспитанная и красивая. Без тяжелой судьбы и без опеки над ребенком. Но… раз ты выбрал другое… я буду поддерживать. Однако ты должен хорошо подумать. Уйти потом будет сложно.

— Я не собираюсь.

— Да… — она смотрит на меня задумчиво. — Да, конечно. Не собираешься.