Леша

— Толик, блин! — рявкаю в очередной раз, когда пес заскакивает на пассажирское сидение и царапает когтями стекло.

Среагировав на мой тон, Анатолий смотрит обиженно. И без того висячие уши совсем сникают, а во взгляде читается вселенская скорбь.

Я тяжело вздыхаю, и собака мне вторит.

— Извини, — говорю примирительно. — Я просто нервничаю.

Анатолий склоняет голову на бок и, видимо, пытается прочитать мой настрой. Потом подается вперед и тычется мокрым носом мне в руку, лежащую на колене.

Хмыкнув, треплю его по гладкой голове.

Говорю:

— Все ты понимаешь, псина. К кинологу тебе надо, может, получился бы нормальный человек.

Толик чихает, и я смеюсь, продолжая его гладить. Ладно, надо признать, со своей функцией он справляется. Эдакий антистресс. Я и взял его с собой именно за этим.

Я стою на парковке напротив больницы уже минут двадцать и не понимаю, почему Ника не выходит так долго. Она запретила мне идти с ней, я попытался было спорить, но взгляд в мою сторону был брошен такой, что пришлось заткнуться.

До сих пор нет уверенности, что Добронравовы выйдут оттуда сейчас вдвоем, и у меня прям подгорает, если честно. Не знаю, как это делается в других ситуациях, но сегодня Ника и сотрудник опеки должны встретиться тут на выписке Никитоса, и хоть этот человек должен быть заряжен наставлениями от каких-то далеких знакомых моего отца, я все равно боюсь, что не выгорит. Конечно, никто его не «покупал», это и правда законно, чтобы ребенок жил дома, пока собираются необходимые документы, но по тупому стечению обстоятельств социальные службы по району Добронравовых работают чуть иначе.

Поэтому я нервничаю и всю дорогу тщательно это скрываю, конечно, поэтому именно сейчас, когда я один, меня нахлобучивает тревогой по полной.

Продолжаю наглаживать Толика и стараюсь выдохнуть. Думаю, если Никиту все-таки заберут в ресурсный центр, мы сможем решить этот вопрос, но вот когда? Насколько мне известно, дети находятся там на карантине две недели, а потом отправляются либо домой, либо в детский дом. Я почти уверен, что Добронравова вознеслась бы на тяге собственного гнева, если бы не смогла забрать брата еще две недели.

А уж если ей не дадут опеку… почти вижу, как она использует кухонные ножи не по назначению. Моя девочка боевая, но я правда боюсь, что будет, если ей сейчас не отдадут Ника. В другом плане. Не сломается ли?

Толик тявкает, и я недоуменно поворачиваюсь к нему:

— Это еще что?

Пес повторяет несуразный звук, и я перевожу взгляд к крыльцу детской больницы через дорогу. Там стоят трое. Какая-то женщина в сером пальто, моя Ника и ее брат. Я задерживаю дыхание. Сердце бьется медленно, тяжело и гулко.

А потом Добронравова берет Никиту за руку и спускается с ним по ступеням. Бетонная плита, которая давила мою грудную клетку, наконец исчезает, и я делаю полноценный вдох. Получилось. Охренеть, получилось!

— Толя, жди, — наставляю на полном серьезе и выхожу из машины.

Перебегаю дорогу и подхватываю обоих как раз на выходе из ворот. Обнимаю Нику и прижимаю к себе маленького Никиту. Держу так крепко, как будто это самое дорогое, что есть в моей жизни. А может, оно так и есть.

Когда отпускаю их и делаю шаг назад, вижу, что пацан ревет. Нижняя губа жалостливо поджимается, ресницы слиплись, а под носом мокро. Я присаживаюсь перед ним на корточки и снова заключаю в объятия.

Бормочу:

— Привет, дружище, я скучал.

— Леша-а-а, — воет он мне в плечо.

— Все хорошо. Теперь все хорошо, малой. Я рядом.

Меня в голову бьет флешбэками, и я уверен, что его тоже. Мы оба вспоминаем, как страшно в мутной ледяной воде, как тяжело там ориентироваться и как разрываются легкие от недостатка кислорода.

В этот момент я вдруг понимаю Нику. Потому что если бы кто-то попытался сейчас отнять у меня этого мальчика, я бы вцепился обидчику в горло.

Подняв глаза, которые позорно подернуты слезами, я натыкаюсь взглядом на ту самую женщину в сером пальто. Замираю, не понимая толком, что она думает о том, что видит.

Проходит несколько секунд, прежде чем она наконец улыбается. Не радушно, не тепло, достаточно сухо, однако все же искренне.

Говорит ровно:

— Рада видеть искренние эмоции. Увидимся, видимо, со всеми вами. До свидания.

Проводив ее взглядом, я беру Никиту на руки, а он обхватывает меня руками и ногами.

Спрашиваю у Добронравовой:

— Я что-то сделал не так?

— Нет. Она просто… такая. По крайней мере мне так показалось. Не знаю…

Она трясет головой, смотрит вслед серому пальто, как будто женщина из опеки может развернуться и все же забрать ее брата.

— Идем, — бросаю хмуро, заражаясь этой тревогой.

Мне хотелось бы взять Нику за руку, но ее брат льнет ко мне, как котенок, и я делаю выбор в пользу ребенка. Как и тогда в реке.

У машины уже Добронравова возмущается, повысив голос:

— Ты оставил Толю одного?!

— Не лето же, — бормочу, — не сдох бы.

— С ума сошел?! Собак и детей нельзя оставлять в машине! Ты хотя бы слышал о том, сколько смертельных исходов, когда люди просто забывают о том, что…

Перебиваю:

— Понял. — Пока пытаюсь усадить Никиту на заднее сидение, отрывая его руки от себя, бубню отстраненно: — Больше ни один пес, ни один кот, и ни один наш ребенок не окажется в машине без присмотра.

Разгибаясь, ловлю взгляд Ники над крышей моей тачки. Она стоит у переднего пассажирского и смотрит на меня так, словно впервые видит.

Произносит медленно:

— Наш ребенок? Занятная оговорка.

— Это не оговорка, Ника, — хмыкаю. — Кинь Толика на заднее, пусть развлекают с Ником друг друга.

А когда занимаю свое место за рулем, продолжаю инструктировать:

— Следи, пожалуйста, чтоб этот тепленький Анатолий ко мне не лез, а то он носом мне под локоть тыркает. Никит, ты как?

— Нормально, — отвечает пацан с улыбкой, пока пес лижет его в щеку, смывая недавние слезы.

Я поворачиваюсь к Добронравовой и засекаю, как из одного ее глаза тоже срывается соленая капля, прочерчивая по щеке мокрую дорожку. Ника отворачивается, поспешно накрывает это место рукой, но уже поздно.

Обхватываю ее подбородок пальцами и разворачиваю нежное лицо к себе. Смотрю в глаза, стараюсь передать все, что чувствую, потому что слов подобрать при всем желании не смогу. Затем коротко и крепко целую в губы, вкладывая и в это простое движение всю силу своих эмоций.

Когда отстраняюсь, Добронравова бросает взгляд на брата. Он выходит каким-то виноватым и почти вороватым.

Мне это не нравится.

Тогда я оборачиваюсь назад и зову:

— Ник.

— А?

— Мы с твоей сестрой встречаемся.

— Леш! — восклицает она, тут же прикрывая рот ладонью.

Мальчишка тем временем отзывается серьезно:

— Я знаю.

Игнорируя Нику, я подаюсь к нему ближе, перегибаясь через спинку кресла. Сообщаю доверительно:

— Я ее очень люблю. Ты не против?

Сначала он отрицательно качает головой, потом отвлекается на собаку, гладит его по лбу, задумчиво трогает мягкое бархатное ухо.

Я жду.

И он наконец спрашивает тихо:

— А меня?

Мордашка сосредоточенная, брови чуть сдвинуты на переносице, а после всех событий, госпитализации и переживаний он выглядит осунувшимся и бледным. Знаете, говорят иногда, что сердце на части рвется? Это не аллегория. Это физическое ощущение, которое я испытываю, когда смотрю на этого пацана.

Откашлявшись, произношу максимально уверенно:

— Я очень тебя люблю, Никит. Горжусь тобой. И никогда не позволю никому тебя обидеть. Даже Нике. Если что — жалуйся! Я с ней поговорю.

Фыркнув, Ник смеется, а я тянусь и подцепляю костяшкой пальца его маленький вздернутый нос.

Уточняю:

— Значит, ты не против, чтобы я был с вами?

— Не против. — С преувеличенным вниманием снова наглаживает собаку, а потом, когда я уже сажусь за руль нормально, добавляет тихо: — Я тоже тебя люблю.

Я привожу обоих домой, Ника пристегивает Толику поводок, и мы все вместе выходим из машины. Пес, как это обычно бывает, с Добронравовой становится тише. Идет, виляет хвостом, изображает из себя примерного мальчика, и я усмехаюсь, закатив глаза.

Сам беру Никиту за руку, и он снова вцепляется в меня так крепко, что даже становится дискомфортно.

Дома Ника начинает сразу шустрить: разбирает вещи брата из больницы, запускает стирку, греет еду. Анатолий все это время таскается за ней хвостом, а мы с Ником садимся собирать набор конструктора, который я ему купил.

Сидим на полу, склонившись над инструкцией, подаем друг другу нужные детали. Я задаю пару вопросов, пытаясь ненавязчиво выяснить его состояние, но в основном обсуждаем только сам процесс сборки.

Мальчик оказался крепким, после заплыва в декабрьской воде он даже толком не заболел, а легкие оказались чистыми. Но вот что касается его души — там лечение потребуется гораздо более длительное.

— Пацаны, — зовет нас Добронравова, — идите ужинать.

Я поднимаю на нее взгляд от робота, которого мы еще не успели собрать, и залипаю на больших глазах, на своих любимых губах, на темных волосах, лежащих на плечах мягкими волнами.

Она треплет брата по голове, а когда он уносится в сторону кухни, остается ждать меня. Поднимаюсь не спеша и подхожу к ней тоже медленно. Кажется, в ближайшее время у нас будет очень мало моментов только для нас двоих. Но я выбрал это сам.

— Не о таких отношениях ты мечтал? — спрашивает тихо, поднимая ко мне лицо.

— Я о таких и не мечтал.

— Леш.

— Мы бежим сколько нужно, — напоминаю, притягивая ее к себе. — Выброси из головы дурные мысли, мне не нравится читать их на твоем лице.

— Ты правда готов пройти со мной все это?

— Конечно. Я всегда говорю, что думаю. Помнишь?

Последнее договариваю ей в губы, которые наконец начинают улыбаться. Целую коротко несколько раз подряд.

А потом наконец слышу тихий смех, который ласкает мой слух и разливается теплом под кожей.

Добронравова обвивает мою шею руками и шепчет на ухо:

— Я тебя хочу, Леш.

Соприкасаясь щеками, ластимся, тремся друг об друга. Я сдерживаю себя по максималке. Несмотря на все пережитое, мне хочется Нику прямо сейчас и здесь, но я прикладываю все возможные усилия, чтобы оставаться достойным человеком. Не время думать о сексе.

Хриплю натужно:

— Я тебя тоже.

Из кухни доносится:

— Ника! Есть еще помидоры?

И мы улыбаемся друг другу. Пока это наша реальность, и сделать с ней ничего нельзя.

— Секунду! — кричит Добронравова, чуть повернув голову.

— Иди, — говорю, — режь помидоры.

То, что они есть, я точно знаю, я сам заказывал доставку продуктов ночью. И у меня нет ощущения, что я кого-то спасаю, или трачу себя на других людей. Я просто там, где хочу быть. Мой любимый человек оказался в сложной ситуации, и я помогаю ей по мере возможностей. Это не сжигает меня, не тратит, в чем-то наоборот даже наполняет. Удивительное ощущение.

В этот момент Толик прыгает на нас, толкая сразу обоих передними лапами, и Ника поспешно закрывает мой рот ладонью.

Говорит преувеличенно строго:

— Не ругай его.

Я моргаю в знак согласия, и мы идем ужинать. Вместе, как семья. Я сам, если честно, немного в шоке от этого ощущения, но сейчас вот так. На секунду прикрыв глаза, я обращаюсь ко всем известным мне богам с просьбой, чтобы это не изменилось. Чтобы я не устал, чтобы Добронравова не погрязла в чувстве вины, чтобы Ник не орал «вы мне не родители!». Хотя что-то подсказывает мне, что каждый из вариантов более чем возможен.

Потом Никитос начинает клевать носом прямо над тарелкой. Моя девочка забирает его, заставляет сполоснуться в душе, мотивируя это тем, что нужно смыть с себя больницу, а потом идет укладывать спать.

Я убираю со стола, мою посуду, а потом располагаюсь на двух стульях сразу. Мне неудобно, поясница ноет, и ноги затекают, но пойти во вторую спальню я не решаюсь. Конечно, мы с Никой эту комнату разобрали тоже, а клининг вычистил ее до идеального состояния, но это все еще спальня родителей. Интуитивно я это понимаю.

Залипнув в череду коротких видео, я практически задремываю с открытыми глазами, как вдруг с порога раздается тихое:

— Леш…

— А? — вскидываю шальной взгляд. — Ник спит?

— Да, вырубился почти сразу.

Потерев глаза, бормочу:

— Тебя долго не было.

— Хотела убедиться, что он крепко уснул…

Последнее замечание меня как-то резко бодрит. Сняв ноги со второго стула, я сажусь ровнее и смотрю на нее вопросительно.

Говорю на всякий случай:

— Если что, я остался не за этим. И собирался домой.

— Я знаю.

Какое-то время пялимся друг на друга молча. Понимаю, что оба хотим, но пока еще сомневаемся. Уместно ли? Осудим за это сами себя?

Наконец Ника, откашлявшись, говорит все равно сипло:

— Пойду в душ.

— Хорошо, — отзываюсь так же надсадно.

— Ты?..

— Да.

— Хорошо.

Следующие несколько минут, когда Добронравова идет в ванную, когда слышу шелест одежды, когда включается вода, я заставляю себя оставаться на месте.

Я знаю, что моя девочка переживает сейчас колоссальный стресс, и я собирался быть монахом столько, сколько потребуется. Но я не первый раз замечаю, что для нее наша физическая близость — это какой-то манифест яростной искренности и высвобождения энергии. Что-то, что она делает только для себя.

В какой-то момент я наконец поднимаюсь со своего места и сначала подхожу к двери спальни Ники и ее брата. Слушаю. Судя по всему, капитально устав, пацан действительно крепко спит.

И тогда я возвращаюсь к ванной и решительно захожу.