Когда Леша собирается ехать за собакой, я прошусь вместе с ним. Мы много часов разбирали вещи в квартире, и мне хочется выдохнуть. Наверх, правда, я подниматься не собираюсь, сил на общение с Полиной у меня пока нет.

Я говорю:

— Подышу пока, ладно?

— Деда пойдешь проверять? — догадывается сразу Погодин.

— Может быть. Почему он так тебя разозлил в прошлый раз? Из-за Яны?

Мне не нравится упоминать ее имя, но, кажется, мы с Лешей стали так честны друг перед другом, что нет смысла стесняться или что-то замалчивать.

— Да, — пожимает плечами, так же с лету подкидываясь на эту откровенность, — видимо, сработал рефлекс. Я был несправедлив.

— У меня минут десять? — уточняю.

— Вроде того. Ты ведь… не сбежишь?

Улыбнувшись, я ощущаю, как слезы вот-вот покроют стеклом мои глаза, и просто мотаю головой.

Потом выдавливаю:

— Нет. У меня неподходящий лук для ролевых игр, — раскрываю руки, демонстрируя свой спортивный костюм под пуховиком.

Погодин ловит меня за талию, чтобы подтянуть вплотную к себе и тихо сообщить:

— Честно говоря, любой твой лук подходит для ролевых игр. — Крепко целует в губы и отпускает. — Встретимся у машины. Ориентируйся на крики, скорее всего я буду материть Анатолия.

Леша заходит в подъезд, а я, проводив взглядом его спину, направляюсь в обратную сторону. Прежде чем завернуть за угол, медлю. Сейчас поздний вечер, и есть вероятность, что дед Вася уже спит. Однако ветер доносит до меня отголоски сигаретного дыма, и я расцениваю это как знак. Огибаю дом и подхожу к нужному окну.

Несмотря на холод, на улицу торчит и седая голова, и плечи, и обе руки, одна из которых держит сигарету.

— О! — выдает он с радостным удивлением. — Богиня победы!

— Здравствуйте.

— Давно тебя не было.

Скользнув взглядом по запястьям, на которых уличный фонарь подсвечивает крупные суставы и пигментные пятна, я смотрю дедушке в глаза.

Отвечаю:

— Я здесь не живу. Бываю иногда у подруги.

— Понятно. Как твой воин?

— Хорошо, — улыбаюсь этому определению для Погодина, припоминая, что именно так Василий его называл в прошлый раз. — Заставляет плакать только от счастья. Купить вам сигареты?

— И даже не будешь журить за курение?

Я отзываюсь со смехом:

— Не буду. Я тут подумала: это не самое плохое, чем можно заниматься в этой жизни.

Дед смотрит на меня с прищуром, потом исчезает из виду, скрываясь за занавеской, и затем снова появляется, протягивая мне деньги.

Я бегу через дорогу в ближайший магазин «табак», где молоденький кассир выразительно хмыкает, когда я прошу сделать как обычно для деда Васи.

— Много к вам ходит таких курьеров? — спрашиваю, пока он меня рассчитывает.

— По-разному. Иногда сами к нему забегаем, если долго никто не появляется.

— Так переживаете, что ему плохо без сигарет?

Парень улыбается:

— Переживаем, что он умер. Сигареты — это просто предлог. Для него, кстати, тоже. Он благодаря этому, — демонстрирует мне пачки, — весь район знает, хотя дальше лавки у подъезда уйти не может.

Я забираю сигареты и сдачу, барабаню пальцами по стеклянной витрине и тут же вытираю ее рукавом куртки.

Уточняю:

— Думаете, курение не убивает?

— Я думаю, что убивает равнодушие. И одиночество, — отвечает, кинув на меня взгляд исподлобья.

Кивнув, несусь обратно к раскрытому окну, из которого по-прежнему торчит седая голова. Запыхавшись, протягиваю ему все, что принесла. Он забирает и спрашивает:

— Ну как ты, богиня победы?

— Нормально, — выдаю с автоматической улыбкой. — Живу.

Потом вижу его фирменный прищур, да и сама понимаю, что за каким-то хреном сюда пришла. У меня возникло однажды дурацкое иррациональное ощущение, что разговор с этим незнакомым Василием — это почти беседа с моим каким-то старшим родственником, которых у меня толком никогда не было. Глупо, конечно, но…

И я спрашиваю:

— У вас есть дети?

— Есть. И дети, и внуки.

— А они к вам приезжают?

— Реже, чем хотелось бы, но чаще, чем должны. Мне кажется, это уже неплохо.

Я отвожу взгляд и застегиваю куртку до самого горла, поднимая воротник. Пока я была занята событиями в своей жизни, наступила зима. Впервые я это осознала, тяжело осев на заснеженный асфальт, когда мне это приказал суровый фельдшер.

Вообще в моей голове сидит мысль, что мне хотелось бы найти ту самую бригаду и как-то их отблагодарить, но пока не чувствую в себе сил заняться этим вопросом. Может быть, стоит попросить Лешу?

Снова фокусируясь на своем случайном знакомом, я уточняю:

— Значит, вы всегда были в хороших отношениях? Никогда не делали чего-то, о чем бы потом жалели? Ну, именно по отношению к детям.

Василий тяжело вздыхает. Прикуривает новую сигарету и долго тянет в себя никотин. А потом говорит:

— Я много работал. И тогда считал, что этого достаточно. А потом оказалось, что детям не нужны деньги, им нужно внимание. То есть, пойми правильно… без денег ты их все равно не вырастишь. Но они никогда не прощают тех моментов, когда ты не пришел на утренник или пропадал неделями в командировках. — Он снова затягивается и сухими губами выдувает дым в сторону. — Все люди живут эту жизнь в первый раз. И всегда как-то неправильно.

— А если бы… если бы ваша мама…. Ну, или отец. Но, допустим, мама. По какой-то случайности, в силу особенностей своей психики, вдруг почти убила вашего брата? И потом сама находилась в коме… Вы бы ее простили? Пожалели?

Он, конечно, молчит. Черт знает, о чем именно думает, глядя на меня, а вот я размышляю о том, почему так в лоб все это вывалила. Наверное, мне правда не хватает совета какого-то старшего товарища. Еще немного, и я сойду с ума и пойду к Ольге Павловне в ее леопардовой футболке, чтобы спросить, как мне жить дальше.

Так и не ответив, дед снова скрывается за своей ажурной занавеской. Наверное, когда-то давно их выбирала его жена. Иногда снимала, стирала, выглаживала и вешала на место. Вряд ли он сейчас может сделать то же самое.

А потом в поле моего зрения появляется рука с рюмкой.

Спрашиваю:

— Что это?

— Смородиновая настойка. Ягода своя, и сахара там не много. Легкая.

Я сощуриваюсь, копируя его же мимику, и склоняю голову на бок.

Василий усмехается:

— Не отравлена. Ты ж снаружи, какой смысл тебя травить на улице? Причем под своим же окном.

Беру из его рук хрустальную пузатую рюмку. В свете фонаря разглядываю блики на узорах и говорю:

— Красиво. Это сервиз?

— А то! На шесть человек, почти весь цел.

Я опрокидываю в себя содержимое и зажмуриваюсь, ожидая резкого эффекта. Но напиток и правда по вкусу похож на черную смородину, а крепость почти не чувствуется.

— Послушай, Ника…

— М? — протягиваю обратно хрусталь.

— Я сказал, что люди живут эту жизнь впервые, но это не значит, что этот первый раз можно… как там, запортачить? В общем, мы все должны стараться. И я старался, даже когда поступал неверно. И ты… Вижу, что ты тоже прикладываешь все усилия. Это уже очень много. Уже достаточно. А насчет матери… Ты была у нее?

Смакуя тепло, которое в мой организм принесла шальная смородина, я молчу. Потом отрицательно качаю головой, прислонившись спиной к стене дома.

Потом произношу тихо:

— Нет.

— Прощать или нет — только твое дело. Но ты сходи ее повидать. Если не сходишь, пожалеешь потом, поверь старику, это я точно знаю.

Я киваю несколько раз подряд, касаясь затылком холодной облицовки дома. Отвлекаюсь на это ощущение и, задумавшись, повторяю еще с десяток раз.

А потом слышу где-то вдалеке:

— Стой!.. Толя, твою мать!

Улыбаюсь широко, глядя на дорогу перед собой, по которой как раз проезжает машина. Боковым зрением ловлю клубы дыма, которые выдыхает дедушка Вася.

Говорю:

— Я пойду, ладно?

— Твой там орет? Воин? — уточняет со смешком дед, снова прислоняя к губам сигарету, зажатую в узловатых пальцах.

— Мой.

— Ну, беги. — А потом в последний момент окликает: — Ника!

— А?

— Забегай, как будешь тут.

— Я приеду, — обещаю опрометчиво, но тем не менее уверенно.

— И не делай того, о чем пожалеешь!

— А как это узнать? Что пожалею? — интересуюсь весело, почти уже свернув за угол.

— Ты всегда знаешь. Просто спроси себя.