— Ты такой угрюмый, я думала, что не смогу тебе понравиться, — говорю с улыбкой.

Глажу Лешиного кота по гладкой густой шерсти на лбу, и он щурится. Кажется, от удовольствия, хотя мурчания я не слышу.

— Против меня дружите? — спрашивает Погодин с порога кухни. И восклицает возмущенно, когда я отодвигаюсь в сторону: — Фелпс! А ну слезай со стола! Охреневшее животное.

Кот открывает глаза, крайне медленно и недовольно оборачивается на хозяина, а потом так же степенно покидает свое место, тяжело спрыгивая на пол.

Я отвечаю со смешком:

— Да, против тебя. Строим планы, как отвезем тебя в лес, а сами будем жить тут и лежать на столе, сколько захочется.

Леша пару мгновений смотрит на меня с непроницаемым выражением лица. Но я уже достаточно хорошо его знаю, чтобы заметить в глазах, где-то на дне карей радужки все порочные картинки, которые сейчас мелькают в его голове.

Он подходит, кладет руки мне на бедра, большими пальцами пролезая под свободный край топа. Гладит мою кожу.

Сообщает серьезно:

— Ты можешь лежать на этом столе сколько пожелаешь. Можно даже прямо сейчас.

Несмотря на то, что я вся враз покрываюсь мурашками, и мне хочется прижаться к нему тесно и позволить все, что Леша успел себе нафантазировать, я все же отрицательно качаю головой.

Сглатываю скопившуюся во рту слюну, быстро облизываю губы, смотрю за тем, как внимательно Погодин ловит эти движения, а потом говорю с хрипотцой в голосе:

— Пора ехать.

— Но ты бы хотела?

— Ты знаешь, что да.

— Когда-нибудь мы будем делать только то, что хочется, — цокает языком недовольно, когда я упираюсь пальцами ему в грудь и пытаюсь отодвинуть от себя.

— Так не бывает, Леш.

— Я сделаю так, чтобы было.

Наклонившись, целует меня в губы коротко и потом поднимает ладони в воздух. Я улыбаюсь. Он говорит так много важных, весомых слов. Мне хочется верить. То ли потому, что мне восемнадцать, то ли потому, что Погодин не оставляет места для сомнений.

Он первым выходит в коридор и начинает обуваться. Следом распихивает по карманам пуховика ключи от машины, телефон.

Говорит тем временем:

— Хочешь сходить в парк развлечений с Никитосом?

— Холодно же, разве аттракционы работают?

— Он крытый.

— А… — выдаю растерянно, когда Леша подает мне мою куртку. — Этот огромный?

— Да. Ты была когда-нибудь?

— Нет. И Ник тоже. Ты имеешь в виду… втроем?

Он хмыкает, запирая дверь квартиры.

Произносит мягко:

— Да, Ника, втроем. Думаешь, я просто перебираю варианты для вашего семейного досуга отдельно от меня?

— Ты не обязан все время нас куда-то водить.

— Знаю. Но я хочу, именно поэтому и предлагаю. Давай ты перестанешь испытывать неловкость за то, что у тебя есть брат? Он важен для тебя, значит важен и для меня.

Я отворачиваюсь, делая вид, что страшно заинтересована кнопкой лифта на стене, а сама пытаюсь сморгнуть наворачивающиеся слезы.

Погодин обнимает меня крепко и целует в макушку, потом отпускает, утыкаясь в телефон, пишет кому-то сообщение, пока мы едем на первый этаж. А я думаю: он говорит и ведет себя так уверенно. Может, и правда пора перестать сопротивляться? Принять его в своей жизни полностью? Рассказать о маме, о том, как мы живем. Боже, все внутренности просто в узел закручиваются, как только представляю этот разговор.

Нервно обкусывая губы, застывшим взглядом пялюсь в окно машины и пытаюсь подобрать формулировки, которые описали бы нашу ситуацию, но не напугали его. Леша как-то говорил мельком, что его биологический отец пил, наверное, он смог бы меня понять?

Телефон в моей сумке начинает вибрировать, и я вздрагиваю. А когда смотрю на экран, не удерживаюсь от того, чтобы картинно закатить глаза.

Ольга, мать ее, Павловна.

— Ну что надо-то опять? — выдаю вполголоса раздраженно.

— Кто там? — спрашивает Леша.

— Старшая по подъезду.

Пару секунд я борюсь с тем, чтобы просто скинуть, а потом все же глубоко вздыхаю и принимаю вызов.

Начинаю сразу:

— Ну подпишу я все, что вы скажете! Но сегодня на собрании никто…

— Вероника, — перебивает она меня.

Голос звучит необычно. Кроме привычного хамского напора, я слышу еще и беспокойство. Не притворное, каким Ольга Павловна обычно пользуется, чтобы выведать у меня какую-то информацию, а искреннее. Я замираю, прижимая к уху смартфон так сильно, что становится больно. Если она опять учуяла какой-то дым, которого там толком и нет, я ее убью.

Она тем временем продолжает:

— Я сейчас смотрю в окно и вижу, как твоя мама садится в машину.

— В какую?

— В вашу. Жигули у нас со стороны двора, они же ваши?

Все внутри схватывает ледяным спазмом, начиная с голосовых связок, и я хриплю:

— За руль?

— Конечно, за руль, — отзывается ворчливо. — А на пассажирское сел твой брат. Разве можно в таком возрасте садиться вперед? Пойми меня правильно, я…

— Они выехали?

— Нет, еще стоят. Ты дома? Ты об этом знала? Я просто подумала, что…

Не обращая внимания на то, что старшая по подъезду продолжает что-то говорить уже в своей более привычной манере, я убираю телефон от лица и говорю Леше:

— Нам очень нужно как можно скорее оказаться дома.

Тут же прибавляя скорость и перестраиваясь в левый ряд, Погодин бросает на меня обеспокоенный взгляд.

Уточняет:

— Все в порядке?

— Нет, — отвечаю непослушными губами. И спрашиваю уже в динамик телефона: — Они еще стоят?

Машина старая, чтобы ее завести, нужна ювелирная точность, я прекрасно это знаю. Последние недели я была так занята собственной жизнью, что ленилась переставлять ее в другое место, только пару раз сбегала ночью смахнуть с нее выпавший снег. Хотя в этом не было необходимости, сугробов у нас в городе пока ни разу не намело. Господи, ну что за идиотка, лучше бы потратила время на то, чтобы отогнать тачку в другое место! Но, может, это сыграет мне на руку? Чем дольше она простаивает, тем непослушнее становится.

— Да. Вероника, если только ваша мама… Постой, кажется… да, выезжают.

Я сбрасываю и дрожащими пальцами нахожу контакт мамы.

— Ника, что случилось? — спрашивает Погодин отрывисто.

Я слушаю длинные гудки в своем телефоне.

Говорю отстраненно, совсем не заботясь о том, чтобы подбирать какие-то осторожные формулировки:

— Мама с Никитой сели в машину и куда-то едут.

— В такси?

— Нет, у нас есть папины жигули. Их пока невозможно продать.

— Это плохо? У мамы есть права?

Я сбрасываю и набираю снова, но слышу только те же беспристрастные гудки. Где-то глубоко внутри зарождается истерика, но тело из последних сил ей сопротивляется, и мой голос звучит даже слишком спокойно.

Говорю:

— Есть, но скорее всего просрочены. Дело не в этом. Она пьет сильно, наверное, сейчас тоже нетрезва. Или с сильного похмелья. И мама не в себе.

— Что значит «не в себе»?

Опять скинув, я звоню Никите.

Произношу ровным тоном:

— Не помнит, что папа умер. Даже то, что пропал, забывает. Думает, что он на работе или на рыбалке. Путается в днях недели, иногда думает, что я еще учусь в школе. Выдумывает события, которых не было. Леша, — и здесь мой голос наконец срывается, — нам очень нужно их найти.

Когда в динамике раздается голос брата, я испытываю такое колоссальное облегчение, от которого хочется разрыдаться в голос.

— Алло? — говорит он испуганно.

— Никита, где вы?!

— Это Ника? — раздается на заднем плане. — Дорогая, мы едем к папе.

Выматерившись, я опускаю веки и давлю на них пальцами.

Понимаю, что Ник говорит со мной по своим часам на громкой связи, а значит, мама все слышит.

Я проговариваю с напором:

— Мама, останови машину немедленно. Куда вы едете?

— Не переживай, мы просто хотим повидать папу.

— Она стала говорить, что он на рыбалке, я разозлился, — включается брат. — Я так сильно разозлился, Ника…

Голос тонкий, интонация плаксивая, я сразу понимаю, что ему страшно. У меня внутри, кажется, какой-то страшный монстр пожирает все мои органы. Это больно и мучительно, я на физическом уровне чувствую, как хлещет кровь за моими ребрами и даже чувствую ее привкус во рту. Или это я так сильно прикусила губу?

— Потому что ты говоришь ерунду! — восклицает мама возмущенно. — Мы едем, чтобы ты перестал выдумывать страшные вещи!

Похолодев, я повторяю:

— Никита, где вы?

— Я не знаю!

— Он не знает, — проговариваю едва слышно, уже Леше.

Не отрываясь от дороги, он командует:

— Поставь на громкую. Никит! Никита, слышишь меня?

— Да! — выкрикивает брат и начинает плакать уже в голос. — Я не понимаю, где мы!

— Все хорошо, — заверяет Погодин, — просто говори все, что видишь.

— Мы… где-то в районе, проехали школу, детскую площадку. Мама… не слушает. Не останавливает…

Меня начинает колотить крупной дрожью, одной рукой я вцепляюсь в ремень безопасности, второй сжимаю смартфон до боли в суставах.

Леша говорит уверенно:

— Все в порядке. Давай, дружочек, что еще, кроме школы?

— Это… вроде, в другую сторону от бассейна. Она… хочет показать, что папа рыбачит.

— Где? — тут же включается Погодин. — Где он пропал? Ника, ты знаешь?

Я трясу головой, пытаюсь собраться, но мысли разлетаются, я совсем ничего не понимаю.

— Это не здесь, — бормочу. — Это далеко очень, несколько часов.

— Мы высотку проехали! — выпаливает брат. — Новая, мы туда стричься ходили, когда бесплатно было, по акции. Ника, помнишь?..

Он продолжает тараторить, а я вскидываю воспаленный взгляд на Лешу.

Проговариваю быстро:

— Новый дом на два подъезда, у них еще своя спортивная площадка… Господи, сейчас…

— Я понял, — бросает он коротко и еще прибавляет газу, хотя мы и так летим по дорогам с нарушением всех допустимых скоростных режимов. — Твою мать, Ника! Ты не могла рассказать?! Возьми мой телефон, звони в сто двеннадцать.

— Зачем?

— Назови адрес, номера тачки, скажи, что за рулем нетрезвый водитель, в салоне ребенок. Давай, девочка, соображай.

Я тянусь за его смартфоном, выхватываю из пазов крепления одеревеневшими пальцами. А потом бросаю взгляд в лобовое и кричу:

— Это они! Вон, впереди!

Мы как раз выезжаем на дорогу, которая ведет к реке, и вдалеке я вижу очертания наших жигулей.

Погодин, по ощущениям, выжимает из машины максимум. Папина старушка на такое не способна, поэтому расстояние между нами стремительно сокращается, но я вижу, что и мама гонит на очень большой скорости.

— Она повернет? — спрашиваю обеспокоенно. — Это очень быстро! Она сможет повернуть?!

Сощурившись, Леша смотрит на приближающуюся набережную. Т-образный перекресток впереди заканчивается невысоким забором, за которым река, по которой ходят теплоходы.

Погодин подается вперед, ближе к рулю, и говорит с нажимом, повысив голос:

— Никита, ты слышишь? Открой окно. Открой свое окно.

Я перевожу взгляд от его напряженного лица и вижу, как машина, в которой сидит мой брат и моя неадекватная мать, проламывает ограждение. Взлетая выше, как на трамплине, она как будто зависает в воздухе на долгие мгновения. А потом исчезает из виду, рухнув в воду.