Машину, в которой везли Волитару и Константина и где Константин чувствовал себя шоколадной конфетой в подарочной коробке, сопровождали еще три автомобиля охраны. Так странно это было, если сравнивать с порой, когда Волитара летала одна, притом, что во время войны опасностей ей грозило гораздо больше.

Зато выглядела она моложе, чем когда Константин видел ее ребенком. Тогда она казалась ему почти тетенькой, гораздо старше него, а теперь они сравнялись по возрасту. Или это косметика так работала – непонятно. За те два дня, что они ехали до замка, где жил теперь брат Волитары с супругой, он успел присмотреться к Волитаре как следует и даже заново привыкнуть к ней настолько, что перестал невольно ловить отличия между человеческой внешностью и драконьим обликом: однотонность кожи ее лица и открытых рук не вызывала уже ощущения, словно он видит симпатичную, но сплошь обмазанную гримом и обсыпанную пудрой женщину. Видимо, к Волитаре он относился по-особенному, поскольку в других драконах ему эти различия в глаза не бросались.

Но и она не сразу к нему приноровилась после долгого перерыва. Да и вообще, первых встреч не хватало ей для полной уверенности в откровенном разговоре. Только в дороге Волитара принялась подробнее расспрашивать про жизнь Константина у людей. Как он в итоге добрался до родителей. А Константин рассказал про побег из детдома и признался, что будь у него тогдашнего нынешние мозги, он не решился бы отправиться в это путешествие, потому что если вспоминал уже взрослый, как оно там все было, то запоздало ужасался, что чуть не умер, а выжил лишь по чистой случайности.

– А я волей-неволей твои приключения на своих детей переношу. Я, насколько бы они все это выдержали, прикидываю, – поделилась Волитара. – Вот существа могущественнее драконов бы в нашем мире жили. И они могли бы драконьих детей в себя превращать. Кто-нибудь из моих детей так же, как ты, смог бы поступить? Кто-нибудь из них не превратиться бы в них сумел бы? Например, старший у меня на тренировках капризничает и нежничает. Я, тебя вспоминая, его стыжусь. Это мой муж его ужасно избаловал. Он у меня хорошим драконом является, но он в небоскребной семье родился. Я к чему это говорю. Я, что я тебя чуть не пристрелила, помню. А ты ведь и бровью не повел.

– Это еще раз говорит не в пользу моего тогдашнего умственного развития, – сказал Константин. – И это я тебя чуть не подстрелил. Я выстрелил, но чудом не попал.

Тут Волитара не стала спорить, но сделала такое лицо, точно подумала: «Ну да, ну да, Костечка, продолжай тешить свое самолюбие, если это тебе нравится».

– А мой старший даже когда учебным мечом по шлему получает, сразу начинает страдать, – жаловалась на сына Волитара. – Я, как ты носом от этого в землю тыкался, помню, но я и, как ты каждый раз сердито вставал, вспоминаю.

– Надеюсь, ты помнишь также, чем эти наши игры закончились, – осадил ее Константин.

– Ты «игры» сказал! – зацепилась она за слово. – Я вот именно так, что все тогда происходило, воспринимаю. Мы же действительно детьми были. Мы можем в это определение и моего дорогого брата включить. Мы не жили, а во взрослых играли. Только это странные игрушки были. Не все их пережили.

– Эта игра, кстати, затянулась надолго, – сказал Константин и поведал о том, как он работал в комитете по отлову военных преступников в городе и как его друзья по этому комитету, первые, с кем он там сдружился, включая драконов, в какой-то момент исчезли с лица земли, и можно было без труда представить, что они вышли из игры, которая не хотела прекращаться, хотя война вроде бы закончилась уже давно.

– Ничего не закончилось, – в светлых сине-зеленых глазах Волитары светилась твердая уверенность. – Ты отчасти потому к моему любезному брату в гости и едешь, ведь оно никак прекратиться не может. Тебя у брата гостья ждет. Она матерью одного из драконов, убитых при твоем обмене, является. Она с тобой поговорить про своего сына желает.

Такая новость привела Константина в состояние, близкое к стыду и ужасу.

– И что я ей скажу? – вырвалось у него. – Я из того дня почти ничего и не помню. Я на кухне сидел, и все. Пока тебя оперировали и все за тебя переживали. Да, там какие-то драконы крутились, но я сейчас и не помню какие. А при обмене, так там вообще все очень быстро произошло. Даже вспоминать нечего, кроме того, что там снова кого-то убили.

– Ты вот это и расскажи, – посоветовала Волитара. – Это ей, возможно, и требуется. Она из приграничных драконов есть. Ей, что ее сын не позорно умер, нужно знать. И ради кого он умер, знать важно есть. А ты вроде бы в итоге неплохим получился. Многие от того, что ты жену Фумуса от нее самой спас, в положительном смысле обалдели. Другие многие, конечно, наоборот, удовольствия от твоего поступка не чувствуют, но мать того дракона как раз среди первых, а не среди вторых находится. Так что она, что ее сын не зря погиб, решит. Я так думаю.

В таких вот примерно разговорах прошли два дня их поездки, включая остановки у дружественных драконьих аристократов. При каждой беседе Волитара будто испытывала терпение Константина, провоцировала его на споры и язвительные шутки в свой адрес, сама не стеснялась отвечать.

И вот при всей своей решимости, рассказать самое важное для Константина и для себя она собралась, похоже, лишь напоследок. Это произошло, когда дорога в который раз подняла их на возвышенность, и показались очертания очередного замка, но теперь взор Константина не скользнул по ним с равнодушием, а что-то в нем дрогнуло, узнавая. И только тогда Волитара сказала осторожно:

– Рыцари мне твой разговор с Секундой передали. Ты, что мы ценой своей жизни чуть Когнату не купили, сказал. Я тебя тоже купила. Это, к сожалению, мне дешевле обошлось. Но это, что сам ты ничего не стоишь, не значит.

Константин с непониманием посмотрел на нее.

– Семья моего мужа текстильными фабриками владеет, – принялась объяснять Волитара. – Когда я начала тебе письма слать, никто не отвечал, а иногда мои письма просто возвращались. Но я продолжала их слать. Хотя результата и не было. И тогда мой любимый муж предложил людей в городе купить. По сути, мы тебя до сих пор на ткани и модную одежду для ваших чиновников обмениваем. Это не очень хорошо звучит? Это картину твоего мира не очень разрушает? Ты, так получается, отчасти вещью являешься и элементом товарно-денежных отношений стал.

– Я что-то такое слышал, – признался Константин. – Что ваши наших шмотками и пластинками с музыкой покупают и другой всякой мелочовкой, а наши ваших – рыбой и икрой. Но для меня не столько удивляет, что они согласились, сколько непонятно: тебе-то зачем все это было нужно?

– Вот и мой муж тому же удивлялся! – сказала Волитара. – Он, почему бы мне тебя в покое не оставить, не понимал. Но я ему в итоге, когда я сама наконец поняла, объяснила.

– А мне можно объяснить? – попросил Константин.

– Ты нам просто младшим братом стал, – сказала Волитара без смущения. – Ты теперь часть нашей семьи есть, а свою семью не бросают. Да, Константин, ты странным человеком являешься, и ты в дракона не обратился, и ты наверняка большевистских взглядов придерживаешься, и ты меня убить пытался, но набором странных качеств многие члены аристократических семей обладают. Ты даже в череде подобных чудаков не сильно выделяешься.

Константин молчал, не представляя, что сказать в ответ на подобное признание. Отчасти он был с ней согласен в том, что их отношения уже нельзя было назвать просто дружбой, это да. Но семья? По его мнению, это был уже перебор или глупая шутка. Либо Волитара чудила, как порой делала и раньше.

– Ты к этому можешь как угодно относиться, – правильно поняла его сомнения Волитара. – Все только вот в чем заключается: я так считаю, ты понимаешь? Ты уже эту мысль, как бы ты ни не хотел, никак у меня из головы не вытащишь. И никто этого уже не сможет. Данное решение никак твою человеческую жизнь не отменяет. Только ты, что у тебя и драконья жизнь имеется, постарайся не забывать.

Константин обреченно вздохнул:

– Против я или нет, но, наверное, ты в чем-то права. Цапаться, как родственники, мы стали задолго до того, как ты додумалась до этой дикой идеи.

– Ты как мой дорогой старший брат говоришь, – вроде бы похвалила Волитара, но слова звучали не совсем одобрительно.

– А вот, кстати, брат, – спохватился Константин, – ему известно, чем ты руководствовалась, пока писала письма, вытаскивала меня сюда?

– Я прямо ему не говорила, – задумалась Волитара, – но он достаточной догадливостью обладает, чтобы самому к соответствующим выводам прийти. Возможно, он именно этими же чувствами, что и у меня, руководствовался, когда тебя в замок пригласил. Ведь он в непростых обстоятельствах находится, и он не каждого встречного в них посвятить решился бы.

– А что случилось?

– Давай рыцари нас до замка доставят, – сказала Волитара с сомнением. – Он и мне подчас внезапно от ворот поворот давал. Вероятность, что он нам ни с того ни с сего в визите отказать может, некоторая имеется.

Но брат Волитары вполне радушно принял всю их делегацию, хотя странно было видеть его хорошо заметную усталость, когда он сам сопроводил Константина в ту же комнату, где Константин когда-то жил. Почти всегда, сколько Константин его видел, брат Волитары был немного на взводе, готовым уколоть словом, практически в любых обстоятельствах на его лице угадывалась насмешка. Сейчас же он почти ничего не сказал.

Если Волитара будто и не стала старше, и ход ее мыслей походил на прежний, то у брата появилось сходство с отцом-драконом, который так напугал Костю своим видом когда-то. Очень уж серьезное было у него лицо, не как в молодости. Впрочем, эти изменения не сделали его хуже. Теперь от брата Волитары исходила заметная доброжелательность, чем-то он походил на погибшего Егора. Такой же стал приятный молчун. Особенно хорошо было Константину, что теперь он смотрит в глаза брату Волитары, не задирая голову, – Константин стал с ним одного роста.

– Ну, ты, где тут всё, где душ, где гардероб, знаешь, – скупо прокомментировал брат Волитары, видимо, из уважения к трости и хромоте сам открыв Константину дверь. – Ты пару часов с дороги отдохни.

– Да я у вас только и занимаюсь тем, что отдыхаю, – проворчал Константин.

– И все же… – сказал брат Волитары, не желая спорить, и удалился.

Константин вышел на балкон.

Да, какой бы придурью ни казались слова Волитары, но Константин чувствовал: тут тоже что-то вроде его дома. Иероглиф его имени, когда-то выцарапанный гвоздем по каменному столбику балконной ограды, был на месте. Как и память о подзатыльнике, полученном за это от брата Волитары.

Константин вернулся в комнату и покопался на книжных полках. Нашел книгу, заложенную листком, куда он выписал непонятные ему иероглифы для поиска их в словаре. Почерк у Кости был такой, что и теперь он едва разобрал в них «лазер», «торцовый ключ», «гарда», «Мартовские иды».

Лишь только после того, как умылся и переоделся, Константин обратил внимание на стол и увидел, что там стоит фотография в рамочке. На ней, к его удивлению, были запечатлены он сам, отец Волитары и ее брат. Константин не помнил, чтобы они когда-то фотографировались, но выглядело все так, будто они и вправду собрались для съемки, специально встали рядком – Костя с краю, возле Волитариного отца, и тот приобнимает его за плечо по-свойски. Рожа у Кости в тот момент, конечно, была мрачноватая, но вот так вот сразу угадать, что он прямо-таки чувствует себя в плену, было невозможно. Просто вредное лицо с выпяченной челюстью. На черно-белом снимке человек не отличался от драконов, а драконы походили на людей, и только по прическам еще можно было догадаться, что какая-то разница есть. Но кто-нибудь посторонний мог это понять так: культурные, гладко причесанные родственники, приехав в гости, дернули с прогулки немного дикого, не помнящего их племянника с лохматой головой и пожелали совместно запечатлеться на память.

Константин вспомнил, что Волитара любила растрепать его волосы. Ее, видимо, как-то привлекала Костина лохматость. В памяти мелькнуло, что она вроде бы единожды остриглась покороче и попыталась навести сумбур на голове при помощи заколок и лака, но Константин не был уверен, на самом ли деле это происходило именно с ней или он вычитал это в журнальчиках «Великолепного шпиона», где одна из юных помощниц дракона Аркадия чудила так в каждом из выпусков.

«А, нет, это точно было не в книге. Еще ведь над ней брат смеялся», – подумал Константин.

Правда, проще было перечислить случаи, когда брат Волитары был серьезным, нежели его колкости в отношении сестры, но Константин мог примерно воспроизвести шутку насчет этой Волитариной прически:

– Ты, что Фумус на людей падок стал, узнала и решила его таким способом вернуть?

А вот как поступила Волитара после данных слов, что ответила – было покрыто для Константина мраком забвения.

Константин сверился с часами, понял, что еще успеет прогуляться до стрельбища, ну, или хотя бы по парку между стрельбищем и замком успеет побродить, выпил таблетки и пошел знакомым путем, удивляясь, что пространство замка как будто слегка съежилось вокруг него, все стало гораздо, гораздо меньше и при этом внушительнее. Да и сам путь дался легче и быстрее, нежели представлялось.

Только деревья никак не потеряли в высоте и объеме. Именно в их тени мысли Константина потекли в разных направлениях, как развилки на какой-нибудь ветке. Первое, о чем он размышлял, – это о родителях, о письмах, в которых мама переживала, что опять они его не видят и, похоже, не увидят еще полгода как минимум. Константин отвечал, что так бывает и у многих нормальных людей, когда сын переезжает по распределению в другой район. Мама отвечала, что Константин выбрал не самую верную аналогию. Другой район – все же не мегаполис, населенный головорезами. И неизвестно, чем подобная работа на драконьей территории закончится.

Еще Константин жалел, что не успел вовремя придумать ответ Волитаре на ее утверждение, что они его купили у людей. Он сделал вывод, что у драконов вообще принято покупать разумных существ. К примеру, драконы могли купить младенца у матери, которая не в силах была вырастить его. Константин уже несколько таких случаев видел в кино на драконьем телевидении. Дико было, что такое может происходить и драконы смотрят на это не только абсолютно спокойно, но даже флер доброго поступка имеется у этого явления. А у людей за это светит статья уголовного кодекса. От фильма к фильму с купленными детьми звучала фраза: «Мы сможем окружить его заботой и любовью». Ну так и ботинки, и, к примеру, собаку после покупки тоже окружают заботой и любовью, что не отменяет того, что в определенный момент ребенок был товаром, как свекла в овощном магазине.

Из этой мысли возникала следующая. Что мальчик Антон, который вынужден был куковать в мегаполисе полгода, прежде чем вернуться к родителям в город, если бы и продавался, то с огромной уценкой. Как сказал его гувернер: «Я не уверен, что он сам к нам попал, а не просочился через границу… тьфу, то есть я, что Антон к нам силою зеркала попал, а не сам через границу просочился, неуверенность испытываю». Слыша драконью речь, Антон прикидывался, что не понимает, делал исключение только для своего ровесника из драконов. По этой причине за три месяца слуги-драконы отчасти перешли на человеческое наречие. Чаще они, конечно, просто кричали: «Антон!», когда в поместье что-то падало, стреляло, разбивалось, трескалось. Как сказал один из них: «Я до него, что “Вождь окраинных” – это выдумка есть, наивно считал».

Антон заставил принять его в пионеры, и тут не помогли никакие уверения, что еще рано – сентябрь, что, вот, осень, зима, а весной он вернется к людям, и там его примут вместе со всеми одноклассниками. Антон пошел в отказ, полностью перестал слушаться, и оставалось его только прибить или выполнить желание. Проще было сделать первое, конечно, однако пришлось выбрать второй вариант.

И с одной стороны Константину, кривя душой, надо было прилагать усилия и убеждать драконью сторону, что клятва верности пионерской организации и коммунистической партии, произносимая на земле, священной для семьи Волитариного мужа, – это просто забава, не значащая ничего и ни к чему не обязывающая, а если посмотреть иначе – у Константина появился рычаг влияния на шустрого мальчугана. Он то и дело исключал Антона из пионерской организации за очередной проступок, снимал с него красный галстук, который, по мнению Волитары, неплохо смотрелся с белым костюмом, а затем возвращал ему гордое звание пионера за хорошее поведение и повязывал галстук снова. Только гадал, останется ли Антон пионером к моменту, когда нужно будет возвращаться домой. Ничего нельзя было гарантировать.

Узнав о поездке Константина к брату Волитары, в поместье возликовали, что отдохнут от мальчика пару недель, но Константин и сам был рад куда-нибудь слинять от Антона хотя бы ненадолго, так что участь рыцарей и слуг оказалась предрешена. Волитара, когда услышала о решении Константина, хотела спросить: «А ты, что пока тебя не будет, он перевертышем не станет, не бои…» – и сама же расхохоталась.

Константин, кстати, видел перевертышей, но ничего необычного в них не было – драконы и драконы. Разве что еще три посещения Секунды в компании Когнаты почему-то радовали, когда он их вспоминал, – и сам не понимал почему. Секунда каждый раз намекала, что Константину конец, и всем, кого он любит. У нее была причина утверждать так. Константин узнал, что Секунда согласилась на брак с верным семейству Фумуса драконом, и пусть она после этого прекращала быть претенденткой на титул в обмен на безопасность и относительную свободу, после брака могло случиться все что угодно. Но Константина это отчего-то не сильно беспокоило. Ему даже было любопытно, что Секунда выкинет, выбравшись из застенков.

А вот о чем он действительно грустил, так это о том, что не может привезти родителей в мегаполис, не в силах заставить Волитару приехать в город. Очень ему хотелось познакомить их лично, посмотреть, как Волитара и родители вели бы себя друг с другом. Константин был уверен, что они бы подружились. И объективная причина, почему это не может произойти, его расстраивала.

Он прогуливался, размышлял, то хмурясь, то улыбаясь, то ловя себя на том, что невольно хмурится и улыбается, поглядывал на часы, чтобы вернуться в замок к назначенному времени. Успел прошвырнуться до стрельбища, ничуть не заброшенного: навытоптанной площадке блестели несколько неубранных гильз и стояла рама для мишени, еще пахшая свежей древесиной.

На обратном пути, на скамье, где он когда-то сидел с Волитарой после стрельбы или пробежки, он увидел брата Волитары и незнакомую ему женщину-дракона. Он рассудил сначала, что брат Волитары решил познакомить его с женой. Но потом понял, что для жены она, пожалуй, в возрасте. «Может, теща?» – подумал Константин, глядя на брата Волитары, но краем глаза оценивая прямую, стройную женскую фигуру, одетую в строгое узкое платье с высоким воротником.

Она же, ничуть не стесняясь, оглядывала его с ног до головы, и Константин старался не показать, что такое пристальное внимание ему не очень-то и приятно.

– Ты, Константин, мне баронессу Лапис с честью и почтением тебе представить разреши, – сказал брат Волитары, когда Константин приблизился к ним и остановился на расстоянии рукопожатия. – Эта прекрасная и великодушная женщина матерью рыцаря Лунга, который во время твоего обмена погиб, является.

Она крепко пожала протянутую ей руку и чуть подвинулась, намекая, что ему неплохо было бы сесть рядом. Константин зачем-то посмотрел на брата Волитары, не представляя, насколько это будет соответствовать этикету. Брат Волитары кивнул.

Константин, не сдержав вздоха облегчения, сел. Лапис, не скрывая легкого отвращения, воззрилась на его лоб, покрытый испариной, и произнесла:

– Мой сын людей ненавидел.

«Хорошенький разговор намечается, ничего не скажешь», – подумал Константин, досадуя, что забыл платок в кармане костюма, а вытереться рукавом было бы оригинальным дополнением к ее фразе.

– Ты, конечно, вряд ли его вспомнишь, даже если я его фотографию покажу, – сказала она спокойно.

– Да, сомневаюсь, что вспомню, – не смог не согласиться Константин. – Я только одного запомнил, да и то не внешность, а то, что он разговаривал как человек. Но и этот дракон, как и остальные, погиб в перестрелке. Все случилось очень быстро. Никто не успел совершить подвиг, никто никак не успел показать себя, ни с хорошей стороны, ни с плохой. Они просто умерли. Вот и всё. Родовитые и попроще. В доспехах, раскрашенных в цвета семьи, и дешевых доспехах, молодые и постарше. Буквально мгновение – и все. Бой закончился. Мне нечем унять ваше горе.

– Но никто не мучился? – осведомилась она.

– Если вас это утешит, они успели ранить кого-то и даже кого-то убить, – вспомнил Константин, подражая ей в спокойствии.

– Это нисколько не утешает, – сказала она.

– Я так и думал.

Они надолго замолчали. Видя, что разговор никак не клеится, брат Волитары кашлянул и обратился к Константину:

– Тот дракон, которого ты запомнил, тот, который по-человечески говорил, он Лунг и есть…

Константину стало очень неловко, но он не знал, как вести себя с матерью погибшего рыцаря. Явно обнимашки тут не подошли бы. Спотыкаясь от того, что приходилось выковыривать какие-то факты из воспоминаний, он сказал:

– Если это так, то я бы, пожалуй, не согласился с вами, уважаемая… Лапис. Я ведь человек, и когда виделся с Лунгом, то не заметил никакой ненависти. Даже наоборот, я видел участие в его словах и действиях. Когда я не смог держать кружку с чаем, он мне помог. Затем у нас была небольшая беседа на улице, он тоже меня как-то приободрял.

– Вы, Константин, ребенком были, – объяснила Лапис. – Он, что ваши дети еще ни драконами, ни людьми еще не стали, считал. Его поведение в тот момент таким образом вполне объясняется.

– Не знаю, как он проводил границу между взрослыми и детьми, – мрачно и упрямо возразил Константин. – Задним умом понимаю, что он мало отличался от меня тогдашнего. Он, как и многие, сам был еще ребенком.

– Приграничные драконы рано взрослеют, – с уверенной гордостью сказала она. – Может быть, двадцать четыре года по меркам мегаполисных – это еще детство есть, но мы уже успеваем жизнь в полной мере испытать.

– То, что он кого-то убивал и его убили, еще не показатель зрелости, – сказал Константин. – Горевали-то вы по нему, потому что вспоминали что-то другое о нем. Как он у вас на руках сидел, какие первые слова сказал… Хотя зачем я вам это говорю. Вы и так это знаете.

Произнося это, он смотрел на землю, на трость, на ботинки: так ему проще было справиться со стеснением. Когда он снова поглядел на Лапис, то увидел вместо баронессы-дракона обыкновенную пожилую женщину. И ведь сидела она так же прямо, и все было по-прежнему, а Константин заторопился с извинениями:

– Простите, я, наверное, что-то не то ляпнул и сильно вас расстроил, и я правда ему благодарен за его доброту, но я много кому благодарен, меня много кто спасал, и я, к сожалению, не всех помню в лицо и по имени. Это не мешает мне чувствовать, что без них я бы не протянул.

Лицо Лапис заметно смягчилось, и она нашла в себе силы сочувственно пошутить:

– Я, что все вас, Константин, так спасали, что вы едва до сегодняшнего дня дожили, слышала.

Брат Волитары, оценив остроту, тонко улыбнулся у нее за спиной.

– Лет сколько вам, Константин, исполнилось? – спросила она.

– Двадцать шесть, – ответил он и зачем-то соврал: – С половиной.

Она опустила глаза, взяла его руку и попросила:

– Вы еще столько же прожить постарайтесь. Вы, в конце концов, драконом не являетесь. Надобности совать голову под пули и сабли у вас ни малейшей не имеется.

Еще подумала и грустно усмехнулась:

– Или, как Лунг бы вам сказал, – Лапис, невесело изображая бесшабашность, произнесла вполголоса: – Эге-гей, балбес, не подставляй башку, подумай о матери! Хотя толку-то советовать! Мы же самые умные, самые храбрые, самые самозабвенные и лучше всех всё знаем!

Она похлопала Константина по руке, поднялась, поклонилась вскочившему брату Волитары, будто бы не обратила внимания на то, как Константин спешно поднимается со скамейки, и, высоко держа голову, пошагала к замку. Рыцари в черно-красных доспехах, которых Константин не замечал до этого, показались из-за деревьев и последовали за ней. Последний из рыцарей отстал, слегка толкнул Константина в бок и прошептал из-под маски: «Спасибо».

– Это что вообще было? – спросил Константин, когда делегация удалилась на достаточное расстояние.

Брат Волитары, отдуваясь, сунул руки в карманы и пожал плечами:

– Я, что это баронесса Лапис и один из ее сыновей были, думаю. Я точнее утверждать не берусь. Теперь мы ко мне пойдем, дело у меня к тебе есть.

– Я слышал от Волитары. Ты хочешь меня со своей супругой познакомить.

Брат Волитары смешался, затем с усмешкой, которая была лишь тенью прежней, посмотрел исподлобья и кивнул:

– Ага. Все именно так обстоит. Пойдем. Помощь тебе требуется?

– Нет, только не беги слишком быстро и уж тем более не лети.

– Да я уж отлетался… – хмыкнул брат Волитары, и это получилось у него абсолютно по-человечески.

Сначала шли молча, но брат Волитары счел нужным объяснить визит чужих драконов к себе в замок:

– Поверье у драконов, что у границы живут, существует. Что часть души убитого тому, кто рядом находился, передаться может. А то и вся душа целиком перенесется. Вот она и прилетела. Возможно, она убедиться хотела, что нечто такое тебе передалось. Хотя, кто знает, насколько она религиозным предрассудкам подвержена. Что-нибудь другое ее, вполне вероятно, влекло.

– Вокруг меня столько народу перемерло, что частичка Лунга просто бы затерялась, – пошутил Константин. – Но для нее я, наверное, что-то вроде могилы, где ее сын лежит, так что она эту могилу и посетила. У меня одноклассник умер, когда я ребенком был, так его мама, хотя и не дракон с границы, к нам всем, кто его знал, примерно так же относилась. Будто мы что-то вроде живых памятников для него.

– Я под таким углом даже не смотрел, – признался брат Волитары. – Ты, Константин, слушай! Ты с того времени, когда мы при обмене расстались, поумнел. Но я, чтобы ты снова прежним стал, все бы наверняка отдал. Туман ностальгии порой мои воспоминания накрывает. Я, видимо, старею. Я, что если бы дети у тебя появились, я к ним лучше бы, чем к тебе тогдашнему относился, считаю. Потому что, когда Волитара племянницу привозит, племянница на юную Волитару очень похожа, у нее буквально полное сходство с Волитарой есть. Но если поступки Волитары меня когда-то бесили, то сейчас те же поступки ее дочери невероятно умиляют.

– Заведешь тут семью, как же, – съязвил Константин. – Я людей вижу, только когда в посольство заезжаю, но там все замужние, проверенные члены партии со стажем. Уже в женщинах-драконах невольно нахожу привлекательные черты. Еще чуть-чуть – и состоится моральное падение.

– А почему бы тебе его и не осуществить? – удивился брат Волитары – и простотой своего заявления буквально огорошил Константина. – Тебе бы за компанию в салон сходить. Там ребята-телохранители в поместье мужа Волитары достойными соратниками по веселью являются. Ты бы выпил и покуролесил. Я, к примеру, периодически в ближайшее местечко езжу.

– Но ты женат, – не понял Константин.

– Но ты-то в браке не состоишь, – парировал брат Волитары.

– Давай лучше о чем-нибудь не таком сомнительном поговорим, – предложил Константин. – А то мне будет очень неловко перед твоей супругой.

– Тебе в любом случае станет неловко, – посерьезнел брат Волитары.

Они побрели молча, добрались до замка, там брат Волитары провел Константина до крыла, в котором некогда располагалась библиотека. Раньше там пахло деревом, бумагой, кожей, сейчас оттуда доносился запах лекарств, простерилизованных и отглаженных простыней, да и за распахнутой братом Волитары дверью сразу же обнаружилась женщина-дракон в зеленоватом медицинском халате и шапочке. Она поклонилась им, и растерянный Константин тоже отвесил ей поклон.

Они прошли комнату, где Константин уже успел увидеть блеск спиц кресла-каталки.

– Вот, – сказал брат Волитары, когда они оказались возле медицинской кровати, где в наполовину сидячем положении находилась очень маленькая и очень худенькая женщина и, чуть закатив глаза, смотрела в одну точку на потолке.

Константин проследил за ее взглядом. Там, разумеется, ничего не было такого интересного, за чем стоило бы смотреть так пристально.

– Я тебе мою дорогую жену Пеллию спешу представить, – сказал брат Волитары спокойно, плюхнулся в кресло рядом с кроватью, схватил с тумбочки книгу, заложенную на середине, зачем-то открыл ее, захлопнул, бросил обратно.

Даже если бы это была не та девушка, которую Константин видел когда-то сидящей около брата Волитары, Константин не смог бы это с уверенностью утверждать – осталось от нее немного, а то, что осталось, могло принадлежать любому больному – человеку ли, дракону, мужчине, женщине, взрослому, ребенку. Трубка во рту, трубка в носу, капельница, исколотые руки поверх одеяла.

– Ранение? – прокашлявшись, спросил Константин.

Брат Волитары покачал головой:

– Опухоль. У нее эпилепсия наследственная имеется, мы не сразу и хватились. Мы, что приступы сильнее из-за погоды стали, думали. Мы себя так утешить пытались. Врачи опухоль удалили, но ты видишь.

– Я помню, как вы за завтраком о чем-то спорили тогда давно, – сказал Константин.

– Мы много спорили, это иногда к большим ссорам приводило, – усмехнулся брат Волитары. – Но все же чаще мы шутили и веселились. Я и сейчас себя с ней хорошо чувствую. Я-то чувствую, но я, как ей в ее теле приходится, не знаю.

– И сколько ты уже так сидишь? – с сочувствием спросил Константин.

– Да я лет одиннадцать, наверное, тут с небольшими перерывами на необходимые дела нахожусь. Как война закончилась, так я тут и угнездился. Я дела Волитаре передал. У нее энергии на всю нашу семью и на семью мужа с избытком есть. Она доспех в цветах нашей семьи, а не семьи мужа поэтому на себе и таскает. То, что она у нас такая, в данных обстоятельствах замечательно есть.

– Одиннадцать лет… – ошеломленно повторил за ним Константин.

– Да, – подтвердил брат Волитары. – Все, кто войну пережил, уже очухались или же очухиваются. А Пеллия уже никогда в себя не придет. И я за то, что ее такой враг свалил, которому я даже отомстить не могу, досаду ощущаю.

– Это немного глупо, – ляпнул Константин. – Столько людей и драконов вокруг борются за то, чтобы жить, а ты себя похоронил.

– Это не глупее есть, нежели когда кто-то сумасшедшую военную преступницу от самой себя спасать кидается и когда он калекой на всю жизнь по этой причине становится.

– Не глупее, согласен, – кивнул Константин, радуясь, что брат Волитары не обиделся, не замолчал, как Антон, которого в очередной раз лишили красного галстука. – Но чтобы покалечиться, мне хватило всего ничего времени, а ты будто ей или себе боишься проспорить уже который год. Такое ощущение, что вы когда-то поцапались насчет того, женишься ли ты снова, если с ней что-нибудь произойдет, и ты доказывал, что не бросишь ее, и вот с ней и правда случилось ужасное, тут я даже и возразить не рискну, но… ты ведь нужен всем остальным живым.

– Она тоже еще живет, – упрямо сказал брат Волитары.

– Ты вроде как любуешься, что находишься в этом положении, а ведь ты в него себя специально загнал.

– Я в том числе и любуюсь, – запросто признался брат Волитары. – Наши чувства же из множества эмоций состоят. Да, я и собой любуюсь, и я ее отчасти за то, что она заболела и никогда уже не встанет, ненавижу, но я ее и люблю, я, как без нее буду, не понимаю, предателем себя ощущаю. Я, что все еще здоров, чувство вины испытываю. Так всегда и у всех бывает. То, что нам кто-то дорогим становится, в том числе что мы его потерять боимся, означает, и еще много различных чувств к этому примешивается…

– Ладно, – махнул рукой Константин. – Чем вы тут обычно с ней занимаетесь? Я помогу.

– Я ей вслух читаю, – ответил брат Волитары.

– Звучит несложно, я тут все равно на несколько дней, так что освобождай кресло.

– Ты на каталку присесть можешь, – посоветовал брат Волитары.

– Ну уж нетушки, – отрезал Константин. – Давай, кыш.

Константин упал на место брата Волитары и принялся читать, а дракон пристроился в кресло-каталку и стал двигаться на месте туда-сюда.

– Она на мой голос иногда реагирует, – перебил он минут через пятнадцать. – А ты без выражения читаешь.

Константин попробовал читать с выражением, но споткнулся на незнакомом иероглифе. Брат Волитары с готовностью подскочил и подсказал:

– «Генетический». Необразованность твоя ужасает.

– Ну простите, блин, – огрызнулся Константин. – Возможно, если бы нормальные учителя были в замке…

– А вы, Константин, мне осведомиться разрешите, в человеческой школе только устав армейской службы активно разучивали? Ничего больше вас не интересовало? – ядовито вопрошал брат Волитары.

Константин открыл рот для возражения, но не нашелся что сказать, так что упрямо продолжил чтение. Через час ежеминутного поглядывания на часы брат Волитары предложил поменяться, но Константин отказался, только попросил воды. Дракон вернулся с графином и стаканом.

Вскоре Константин различил громкий зевок, прорвавшийся через его упрямое бубнение, но это его не остановило, как не отвлекла и возня санитарки с капельницей и уколами.

Он не заметил, как брат Волитары ушел и вернулся, услышал уже только бряканье стекла и увидел еще один стакан на тумбочке. Хозяин замка одной рукой подкатывал кресло поближе к Константину, а в другой держал бутылку вина. Как раз, когда Константин озадаченно оторвался от чтения и поднял глаза, брат Волитары лихо вытащил пробку зубами и ловким движением разлил вино по стаканам.

– У меня таблетки, – сказал Константин.

– Тем более, – откликнулся брат Волитары, и Константин, как по волшебству, поднял стакан вслед за драконом.

Вскоре, но недостаточно поспешно, чтобы застать их уже тепленькими, появилась Волитара. Принесла вторую бутылку и стул. Села рядом с ними, сунула бутылку брату, а он снова вынул пробку зубами и отхлебнул прямо из горла.

– Ты сколько уже не пил? – спросила у брата Волитара.

– Да как отца не стало, столько я и не пил, – ответил Отиум. – Мне не с кем пить было.

– Вот как иногда обстоятельства складываются, – с упреком обратилась Волитара к брату, но обернулась она почему-то при этом к Константину. – Ты тащишь мальчика через линию фронта, и ты надеешься из него перевертыша и рыцаря вырастить. А он в собутыльника вырастает.

– И ничего лучше такого исхода нельзя придумать, – на удивление трезвым голосом произнес дракон, поднимаясь.

Все так же, с бутылкой в руке, он поцеловал жену, обошел кровать, взлетел на подоконник, недолго боролся с задвижками, а затем легко распахнул окно. Ветер, бесшумно шевеливший листья и траву, обрел звук и силу, разом вымел из комнаты лекарственный запах, качнул капельницу, заставил веки Пеллии слабо дрогнуть.