Я никогда не оставался на кухне дольше, чем необходимо, а это было сложно, учитывая мою любовь к еде. Но я перевесил шкафчики и переместил бо́льшую их часть в кладовку, вместе с холодильником. Я хотел заложить окно, чтобы не приходилось смотреть на это… захоронение, но мама не позволила. В качестве компромисса мы остановились на постоянно опущенных жалюзи. Они пропускали минимум света. Мы не могли нанять садовника – и не только потому, что не могли себе позволить, – так что я с большой неохотой ухаживал за садом вместе с могилой.

Это просто ужасно, чудовищно – жить со знанием об убийстве и уликами прямо под боком, – но для нас было слишком поздно что-то делать. Прошло пять лет с тех пор, как я ее обнаружил. А поскольку несложно установить, что именно я залил ее цементом и поставил сверху фонтанчик для птиц, я соучастник преступления.

После того как я нашел Энни Дойл, я стал бояться всего. Если я не мог доверять собственному отцу, то кому мог? Не Хелен. Хелен бросила меня на следующий день после объявления результатов выпускных экзаменов. Обстоятельства были гнуснейшими. Она переспала с парнем, который гнобил меня сильнее всех в классе. Он позаботился о том, чтобы я все узнал. Хотя к тому времени меня это мало волновало. Меня вообще мало что волновало. Я был унижен, но она никогда не была любовью всей моей жизни. Я уже и не надеялся на романтические отношения.

Я отошел от бабушкиной диеты и режима нагрузок. И снова стал жирным, отталкивающим и отвратительным. Иногда я замечал свое отражение в витринах магазинов и отворачивался от этого тошнотворного зрелища.

Университет перестал быть для меня вариантом, но, наверное, это оказалось благословением. Мне нравилось работать на бирже труда. «Аполло Хаус» располагался в самом центре города, среди магазинов и пабов. Сначала я просто наблюдал за остальными, пока они показывали мне, какие именно формы нужно заполнять заявителям и через какие этапы потом проходят эти заявки. Бумажной работы была просто куча. На самом деле, за первые несколько месяцев мне не удалось провести ни одной заявки. Я постоянно что-то переписывал через копирку, передавал файлы из одного отдела в другой, при этом таская всем чай и кофе. Процесс завершался тем, что офис выдавал чек на пособие по безработице, который можно было обналичить в отделении почты напротив. Все строго контролировалось и четко регулировалось. Каждый отдел примерно из восьми сотрудников обрабатывал около пятисот заявок. Отдел состоял из двух помощников делопроизводителей и нескольких старших делопроизводителей, один из которых назначался руководителем. Нашим был Брайан – вдовец средних лет с тремя взрослыми детьми, который казался не слишком умным, но очень хорошо ко всем относился.

Сначала я боялся безработных. Я много слышал про них от отца, который называл их не иначе как тунеядцами и нахлебниками. Мне казалось, что все они преступники. Однако только несколько человек, с которыми мы работали, действительно недавно вышли из тюрьмы; остальные были обычными горемыками, потерявшими работу или пытающимися ее найти. Уровень безработицы рос, и за нашими услугами обращались самые разные люди. Домработницы из среднего класса, которых бросили мужья, отчисленные студенты колледжей, алкоголики и наркоманы. Отец моего бывшего одноклассника или наш старый мясник, вытесненный с рынка новым супермаркетом, оказывались среди людей, которые никогда в жизни не работали. Очередь за госпособием была великим уравнителем, но все же, отстояв ее, люди не шли вместе выпивать или обсуждать свой день. Каждый сам переживал свою безработицу – проводил пустые дни дома, или слонялся по парку, или попивал чай в дешевых кафе, растягивая его до бесконечности. Я понимал это одиночество, хоть сам его не испытывал.

Заявители обычно были со мной очень вежливы: наверное, считали, будто я принимаю решение, выдадут им деньги или нет. У нас действительно была какая-то власть, и если попадался кто-то особо агрессивный, я знал пару способов отклонить заявку или «потерять» нужные документы, если очень уж хотелось.

За несколько месяцев я узнал о жизни больше, чем за все школьные годы. И у меня появились настоящие друзья, каких никогда не было раньше. Мама этого не понимала, и, только столкнувшись с внешним миром, я понял, насколько она странная в этом отношении. У нее друзей не было.

Работа шла мне на пользу. Обязанности были несложными, а коллеги относились ко мне хорошо. Я буквально не верил своему счастью. Я каждый день уходил из дома и проводил время с людьми, которые не травили и не принижали меня, делал работу, которая не сильно меня обременяла, а в конце каждой недели получал за это деньги. Не очень много денег, но мне не надо было платить аренду или ипотеку, так что этого почти хватало на оплату жилья, периодические походы в кино и несколько стаканчиков после работы в пятницу перед последним автобусом. В моем отделе работали самые разные персонажи всех возрастов.

Доминик был диджеем в клубе своей футбольной команды, постоянно жевал жвачку и не мог произнести ни одного предложения, ни прилепив в конце фразочку типа «понимаешь?». Думаю, ему не нравилось быть тридцатилетним. Он бы предпочел быть в моем возрасте. Китаянка Салли была немного старше меня. На самом деле она была наполовину кореянка, наполовину ирландка и выросла в Трали[21]. Но ее все равно называли Китаянкой Салли, и ей надоело всех исправлять. Эвелин была старше всех. Она была разочарованной, беспрерывно курящей алкоголичкой с большим набором похабных шуток и бедовых бывших парней. Она выросла в старой части города. Милая Джейн была моего возраста. Мы быстро с ней познакомились. И была совсем не такой, какой я ожидал. Она носила длинные волосы и юбки. Арнольд был двадцатичетырехлетним многодетным отцом, не любившим детей: «Я обожаю моих пацанят, понятно? Просто я их не выношу». Он всегда сидел несчастный и без денег. Он был выше меня по должности, но, очевидно, зарабатывал недостаточно, чтобы содержать семью из пяти человек.

Компания у нас подобралась странная, и все же мы ладили. Никто никогда не комментировал мой вес. Все принимали странности и особенности других, хотя меня прозвали Богатеньким из-за моего южнодублинского акцента, но это было по-доброму. Я догадывался, что никто из нас в детстве не мечтал работать в конторе, выдающей пособия по безработице. Нас всех просто привели сюда разные жизненные пути, и, скорее всего, тут мы и будем куковать, пока не выйдем на пенсию.

В июне 1982 года, хоть я и проработал всего семь месяцев, меня повысили из помощника делопроизводителя до старшего делопроизводителя (теперь я мог сам общаться с заявителями!). Это предполагало небольшое повышение зарплаты. Салли была в ярости. «Это только потому, что ты мужчина!» – сказала она. Салли работала здесь почти два года, и ее ни разу не повысили, но я ничего не мог поделать со своим полом. Нам с мамой едва удавалось держаться на плаву.

В офисе было много очень приятных девушек с достойной внешностью, и хоть они и не кричали от страха при моем приближении, никаких намеков на сближение тоже не делали. Я не испытывал романтического влечения ни к одной из них. Я по-прежнему общался с Хелен, которая постоянно меняла парней и не испытывала недостатка в компании. У нас с ней была странная дружба. Какой бы ужасно несносной ни была Хелен, в глубине души мне нравилась ее честность и способность без страха выражать свое мнение. Если бы она обнаружила, что ее отец кого-то убил, то, наверное, сначала выбила бы из него все дерьмо, а потом заставила самого позвонить в полицию. Она выражала собственнический интерес к моей сексуальной жизни.

– Почему ты не начнешь встречаться с толстой девчонкой? – говорила она. Так Хелен представляла себе прагматичность. – Они, наверное, такие же застенчивые, как и ты. Тебе нужно поскорее вступить в игру, или на всю жизнь так и останешься со своей сумасшедшей мамашей.

Мне не нравилось, что Хелен постоянно называла мою маму нестабильной или безумной. Это было нечестно.

– Я скажу тебе, что́ нечестно, – говорила Хелен. – Нечестно, что твоя мама ни разу не предложила тебе переехать в отдельное жилье. Кажется, она ожидает, что ты будешь присматривать за ней до конца жизни. Она могла бы продать этот хренов особняк, и вы оба купили бы себе по квартире и жили своей жизнью. Это просто нелепо, что ты продолжаешь тянуть эту лямку – как будто она твоя жена, а не мать!

Для меня это была больная тема. Даже ребята с работы говорили то же самое. Они просто не понимали. Мне нравилось жить дома. Авалон был огромен. Мы с мамой отлично ладили, и я был не такой бессердечный, чтобы оставлять ее совсем одну. Мама была не похожа на других женщин. Она бы ужаснулась при мысли о квартире. У меня не было никаких причин менять свои бытовые условия. Кроме того, я не хотел оставлять ее наедине с трупом за нашим кухонным окном. Хотя, как ни удивительно, меня он как будто беспокоил больше, чем ее. Может быть, в будущем, если я влюблюсь и захочу жениться, я бы смог об этом подумать, но для меня это казалось маловероятным.

В конце лета 1984 года случилось две вещи.

В офис пришла новая девочка, Бриджет Гаф. Я не замечал ее, пока Джейн не сообщила, что по мне кто-то сохнет. Да, я как-то открыл дверь перед Бриджет, а в другой раз уступил ей место в комнате отдыха. Бриджет было восемнадцать, и она работала секретаршей у одного из руководителей, мистера Монро. Джейн сказала, что она ненавязчиво расспрашивала про меня – где я живу, есть ли у меня кто-то. Меня это поразило. Кто-то сох по мне? Джейн показала мне девушку. Она была вполне нормальная, с русыми волосами до плеч. Может, у нее был небольшой лишний вес, а еще сильная косоглазость, но она не была уродом типа меня.

Джейн и Салли решительно вознамерились стать свахами и втянули в свой ребяческий замысел всех остальных. Это было чудовищно. В одну из пятниц они пригласили Бриджет в «Маллиганс» вместе со всеми и настояли, чтобы она села рядом со мной. Как только все выпили по стаканчику, Арнольд пошел в бар и вернулся с напитками только для нас двоих, потому что остальные вспомнили, что им пора идти и у них есть дела. Я был уверен, что они просто передислоцировались в ближайший паб. Какое-то время мы с Бриджет сидели молча. Я пытался быть вежлив.

– Ну что, нравится тебе пока работа?

– Да! – лучезарно улыбнулась мне она.

– Мистер Монро хорошо к тебе относится?

– Да!

Молчание.

– У тебя есть хобби? – Я вспомнил, что задавал тот же вопрос другу по переписке из Германии, когда мне было десять.

– Да! Фотография. – Она по-прежнему бессмысленно скалилась, сверкая на меня здоровым глазом, тогда как второй смотрел в пожелтевший от никотина потолок.

Видимо, Бриджет поняла, что нужно внести свою лепту в разговор. Она говорила очень быстро, почти без пауз.

– Мне нравится фотографировать обычные вещи, знаешь? Листья, капли дождя на стекле, странно вставший стул в комнате или мусоровоз в конце улицы. Я выиграла фотоаппарат в школьную лотерею, когда мне было четырнадцать. Он оказался очень хорошим, и я пользуюсь им до сих пор.

– Класс.

– Знаешь, ты был первым, кто заговорил со мной в офисе. Я работала уже неделю, и никто, кроме мистера Монро и Джеральдины, со мной не общался, а они говорили только о рабочих делах, ну, ты понимаешь, а потом, пятого июня – я помню, потому что это день моего рождения, – мы одновременно вышли из уборных и столкнулись, и ты сказал «прошу прощения». Это было очень мило. Спасибо.

Очевидно, Бриджет была не из тех, кто часто оказывается в центре внимания.

– А потом, когда мы были в комнате отдыха, ты предложил мне сесть вместе с Салли, а она заговорила со мной, и, на самом деле, если бы не ты, то никто бы никогда со мной не заговорил!

Я знал, каково это, когда тебя игнорируют, но вот когда тебя вообще не замечают – вряд ли. Похоже, это был абсолютно другой опыт.

– Понятно. Ну, я рад, что ты приживаешься. Ты живешь рядом?

– Недалеко. У меня квартира в Рэтмайнс. На самом деле, комната. Я из Атлона[22].

– Могу я попросить твой номер? – Это меньшее, что я мог сделать.

Бриджет порылась в сумке, достала ручку и нацарапала свое имя и телефон на подставке под пиво. Вместо точки над i она нарисовала маленькое сердечко.

– Спасибо огромное! – сказала она. Если бы только отчаяние выглядело привлекательно. Она наклонила голову, ожидая поцелуя в щеку, но я намеренно ее недопонял и поправил шарф, сползший с ее шеи на плечо. Я встал и сказал, что позвоню. Она схватила сумку и пошла за мной к двери. Бриджет выжидающе на меня смотрела, и я понимал, что должен сказать, когда я позвоню, но я поступил как трус и просто помахал ей на прощание.

В тот же самый день произошло еще одно знаменательное событие. Я сидел за столом для приема первичных заявок и просматривал анкеты новых заявителей, когда на стул передо мной сел мужчина. Я не поднял на него глаз, потому что заметил что-то не то в форме предыдущего заявителя и попросил новоприбывшего подождать. Он пододвинул ко мне заполненную форму, не говоря ни слова. Я закончил со своей формой, убрал ее в папку и посмотрел на посетителя. Это был крупный мужчина, и я не сразу его узнал. Даже когда я увидел его имя наверху формы, у меня в голове не сразу щелкнуло, но когда я заглянул в его глаза, вспомнил. Джерри Дойл (по документам и по поданной форме – Джеральд), отец Энни Дойл. Сколько времени я потратил, изучая те газетные вырезки с пресс-конференций! За минувшие годы он лишился части шевелюры, а та, что осталась, поседела. Его лицо стало более красным и опухшим, чем я помнил. Я кашлянул и заерзал на стуле. Извинился и вышел через заднюю дверь, чтобы глотнуть воздуха. Меня тошнило, но я заставил себя успокоиться и вернуться за стол. Я проверил все его данные в анкете. Мне казалось, что я вижу его скорбь, его тоску по Энни. Он расстался со своей женой Полин.

– Иждивенцы? – спросил я.

Он глубоко вздохнул и ответил:

– Нет. Две дочери, но они уже выросли, Энни и Карен.

Разговаривая с ним, я чувствовал, насколько ему стыдно первый раз в жизни оказаться безработным. Я сделал все, чтобы ему стало полегче.

– Это не ваша вина! – говорил я с деланой уверенностью. – Просто так сейчас идут дела, но скоро экономика снова наберет темпы!

Он улыбнулся мне. У меня в руках была его трудовая книжка, свидетельство о рождении, адрес, его номер налогоплательщика, сведения о прошлых работах. Ему потребовалась помощь, чтобы подать заявку. Он признался, что не очень хорошо читает и пишет и всю жизнь занимался ручным трудом. Джерри устроился подручным в пекарню Фэллона в 1966 году и с тех пор там работал. До этого он был дорожным рабочим в «Дублин Корпорейшн». Старый мистер Фэллон, которому принадлежала пекарня, уже давно терял на ней деньги и был слишком стар, чтобы работать там самостоятельно. Продать ее как действующее предприятие не удалось, потому что покупателей не оказалось. Так что мистер Фэллон прекратил платить аренду за помещение и просто закрыл лавку. Жена Джерри ушла от него и переехала жить к сестре, а он остался в муниципальном семейном доме на Пирс-стрит недалеко от нашего офиса. Сбережений у него не было. Он никогда много не зарабатывал, и все вырученное всегда уходило на дом и семью. После расставания он неизменно пересылал Полин ровно половину своего заработка. Она работала в газетном киоске, но из-за своего состояния вынуждена была выйти на преждевременную пенсию.

– Состояния? – переспросил я.

– Да, она часто расстраивается.

– Жаль это слышать.

Мне действительно было жаль, и я прекрасно знал причину депрессии Полин Дойл. Мне захотелось что-нибудь сказать Джерри, дать понять, что я отчасти понимаю его боль, но я промолчал.

Закончив с оформлением, мы поднялись и пожали друг другу руки.

– Спасибо, – сказал он, – что упростили мне задачу. Я несколько месяцев трясся в ожидании этого дня.

– Я понимаю. Никому не хочется здесь оказаться.

Выйдя из бара в тот вечер, я не пошел в кафе с едой навынос, а направился в сторону Пирс-стрит и полчаса простоял напротив дома Джерри Дойла. Я запомнил адрес, увидев его в анкете. Это было здание из красного кирпича, построенное в 1960-е годы на государственные средства. Две спальни. Поскольку Джерри жил один в семейном доме, формально ему грозило переселение, но я почувствовал свою ответственность перед ним и поставил в форме галочку напротив пункта «одна спальня». У Джерри в жизни было достаточно потрясений.

Во всех окнах в доме было темно. В угол дверного проема замело кучку мусора. Никто не заходил и не выходил. Я даже не был уверен, что Джерри дома, но мне почему-то стало не по себе, когда я взглянул на его жилье и представил, как он сидит там и пялится в телевизор, вероятно стараясь не думать о своей потерянной дочери.

Я пошел к автобусной остановке, но понял, что не хочу домой. Не сейчас. Я прошел мимо телефонной будки. Нарыв в кармане мелочь, я достал подставку под пиво и набрал номер. Пришлось прождать где-то девять гудков, прежде чем мне ответили. Я быстро нажимал кнопку вызова, пока монетки со звоном падали в автомат.

– Да? – сказал бестелесный голос. Женский, пожилой, не Бриджет.

– Извините, а Бриджет дома?

Протяжный вздох.

– Она в четвертой квартире на верхнем этаже. Вам придется подождать. – Трубка стукнула, будто ее бросили на твердую поверхность, и я услышал шаги, медленно плетущиеся по лестнице. Я закинул в прорезь еще пять пенсов и стал ждать.

– Алло? Папа? – спросил встревоженный голос.

– Привет, Бриджет. Это я, Лоуренс.

Молчание. Я не мог позволить себе молчание. Еще одна монетка отправилась в прорезь.

– Я просто подумал, ты не против, если я зайду?

– Сюда? Сейчас? – Я услышал истерические нотки в ее голосе.

Я взглянул на часы. Была половина одиннадцатого.

– Ну, если уже слишком поздно…

– Нет, конечно нет. Да, заходи!

– Только если ты уверена? – Я понадеялся, что Бриджет выдаст мне свой адрес до того, как мне придется кинуть еще одну монетку.

Но пришлось спросить.

Когда через двадцать минут я оказался у ее парадной двери, на уме было лишь одно. Когда она открыла мне, я поцеловал ее прямо в губы и ввалился вместе с ней в коридор. Не знаю, что бы я сделал, начни она сопротивляться, но Бриджет проявила ту же готовность, что и я. Мы поднялись через четыре лестничных марша в крохотную квартирку. Стены покрывали фотографии – странные снимки с бродягой, просящим милостыню на улице, с детской рукой, с дорожным знаком, с колпаком от автомобильного диска. Они только усиливали ощущение клаустрофобии. В одном углу стояла одноместная кровать, в другом – холодильник с плитой. Здесь я чувствовал себя гигантом. Могучим гигантом. Через семь минут я успешно в нее кончил. Крепко зажмурив глаза и стараясь не думать об Энни Дойл. И ненавидя себя за это.

– Спасибо огромное! – сказала она.

Я открыл глаза и столкнулся с наготой Бриджет. Ее лицо раскраснелось от натуги, но тело казалось гладким, груди – полными и упругими, и она обвивала своими длинными руками и ногами мои собственные дряблые бока. Она ответила на мой энтузиазм встречным и, похоже, была благодарна за полученные ощущения. Бриджет сразу же накрылась одеялом. Я спрятался под простынкой.

– Извини, что так быстро.

– Восприму это как комплимент, – сказала она. – Знаешь, сегодня в баре я была не очень уверена. Даже после того, как ты попросил мой номер, я все равно была не уверена. Но теперь знаю, что ты тоже обо мне думал.

Я попытался воззвать к своей совести, но кому-то было плохо? Мы оба получили что хотели. Бриджет сидела в профиль, и я видел только ее здоровый глаз. В свете 30-ваттной лампочки было что-то притягательное в ее витальности, в ее невинности, но прежде всего в ее внезапной уверенности. Она взяла камеру и сфотографировала мой ботинок.

Я потихоньку вышел из своего похожего на транс состояния. Мне нужно было домой. Я подобрал одежду, которую в исступлении разбросал по полу, и отвернулся, чтобы одеться, снова ощущая тот же стыд из-за своих габаритов, что и в комнате Хелен много лет назад. Бриджет подошла ко мне сзади и поцеловала в плечо, а потом потянулась за платьем.

– Тебе нужно идти? – разочарованно спросила она.

– Да, моя мама… Она не любит…

Бриджет рассмеялась.

– Ты такой смешной! – сказала она. – Такой милый!

Я знал, что не был ни милым, ни смешным.

Когда я потянулся к дверной ручке, Бриджет бросила:

– Увидимся?..

Вопрос завис в воздухе.

– В понедельник. Увидимся в понедельник, – ответил я.

Я не оборачивался, но, спускаясь по лестнице и выходя из дверей в оранжевый свет фонарей, чувствовал ее растерянность. Я совершенно не понимал, что сейчас случилось. У меня с головой не в порядке? Что происходит между мной и Бриджет? Похоть привела меня к ее двери. Кроме этого, я больше ни в чем не был уверен.

На следующее утро я сообщил маме, что сажусь на диету и собираюсь регулярно заниматься спортом. Я попросил ее исключить хлеб, снеки, сладости и картошку из списка покупок.

– О, Лори, какая замечательная идея, – оживленно сказала мама. – Мы можем сегодня взять в библиотеке какие-нибудь книги по диете и выстроить план. – Потом она слегка задумалась. – Ты пытаешься впечатлить девушку?

– Может быть, – ответил я.

Я был в курсе, что маму несколько тревожили мои отношения с девушками, но не был уверен, боится ли она того, что мне разобьют сердце, или что останется одна.

– Это девушка с работы?

– Да.

Я смахнул пыль с весов, которые лежали на шкафчике в ванной, и встал на них настолько осторожно, насколько может почти стокилограммовый мужчина. Мне предстояло много работы.

В те выходные я прошел три мили[23], хотя после отъезда бабушки три года назад едва проходил расстояние в собственный рост. Я даже попытался покачать пресс, но в итоге только растянул плечо.

В следующую пятницу, выпив в «Маллиганс», мы снова занимались сексом в сумрачной маленькой комнатке Бриджет; и хоть на этот раз все было менее яростно и поспешно, я все равно зажмуривал глаза, не желая смотреть в ее улыбающееся лицо. Я воспользовался презервативом, который дал мне Арнольд. Я понимал, что теперь придется добывать их самостоятельно, скорее всего, у моего скользкого парикмахера. В следующие несколько недель мы с Бриджет начали вместе сидеть в комнате отдыха, иногда ходить обедать и выбираться на выходные. Это не очень-то соответствовало моим словам о том, что я не хочу торопиться, но Бриджет, кажется, была совсем не против.

А еще я следил за Джерри Дойлом: поджидал его рядом с домом, разузнал, где он закупается продуктами и выпивает. Паб, в который он ходил, был недалеко от нашего офиса. За несколько недель я устроил так, что «Скэнлонс» стал нашим новым баром для регулярных пятничных посиделок. Это был традиционный дублинский паб, чья клиентура состояла в основном из старых местных завсегдатаев, которые пили «Гиннесс» и курили крепкие сигареты пачками. Тут подавали поджаренные сэндвичи, которые были настоящим хитом и очень привлекали публику. Сложнее всех было убедить алкоголичку Эвелин. Она была человеком привычки, и никакая еда не могла заменить ей бар, где она знала владельца, его отца, его собаку, а еще год, когда там последний раз меняли обои. Эвелин противилась переменам, а поскольку она была нашей главной барной заводилой, пришлось потрудиться. Но когда Эвелин поняла, что ей придется пить в одиночку, если не присоединится к нам, ее настрой сразу поменялся. Время от времени я видел там Джерри, и мы обменивались кивками, но я хотел больше знать о нем, хотел стать его приятелем. Кивки с моей стороны превратились в полноценные приветствия, которые он благосклонно принимал, а когда ему назначали встречу в офисе, я всегда вызывался на прием посетителей, чтобы иметь возможность обменяться с ним парой слов. Всегда учтивых, всегда дружеских. Но все-таки мне казалось, что я должен делать для него больше, так что я исправил его заявку и указал, что у него есть два малолетних иждивенца, а потом отправил ее в отдел по детским пособиям. Я вспомнил свой старый талант подделывать почерки, так что выглядело все так, будто форму заполнял Доминик.

Когда три недели спустя Джерри снова заметил меня в «Скэнлонс», он тихонько отвел меня в сторонку.

– Кто-то увеличил мне пособие, – сказал он.

Я сделал вид, что не понимаю, о чем он говорит.

– На прошлой неделе у меня в чеке оказалось на тридцать фунтов больше.

– Правда? Ну, у нас в конторе постоянно ошибаются. На вашем месте я бы оставил их себе.

– Правда? А у меня не будет из-за этого неприятностей?

– Конечно, нет, тем более это наша вина. Я в любом случае закрою на это глаза.

Я подмигнул ему и постучал себя по носу. Джерри предложил угостить меня пинтой[24], но я отказался и вернулся к Бриджет и остальным. Я сделал мелочь, но она его порадовала. Когда он поднял свой стакан, глядя на меня из противоположного конца бара, мне стало хорошо на душе.

Я держался своей программы по потере веса, и постепенно лишние подбородки начали исчезать, а ноги вернулись в поле моего зрения. Сначала я очень много ходил. Бег не обсуждался, потому что я был к нему неспособен, и люди бы надо мной просто посмеялись. Я делал упражнения у себя в спальне, а потом мама подарила мне на Рождество книгу Джейн Фонды «Тренировка», и это было во всех смыслах приятно. Спустя недолгое время загадочным образом и без всяких усилий с моей стороны мой аппетит снизился почти до нуля. Внезапно я превратился в комок энергии, слишком переполненный жизненными силами, чтобы спать. Я раньше вставал и позже ложился. Я до сих пор не могу объяснить, что тогда произошло. У меня как будто переключился тумблер в мозгу. Я ел четверть того, что раньше. Что, наверное, равнялось тому объему, который должен потреблять нормальный человек.

– Это мое воображение или ты стал стройнее с тех пор, как мы начали встречаться? – спросила Бриджет одним субботним утром после соития. На работе я никому не рассказывал о своем плане по потере веса, но мои уменьшившиеся порции за обедом не остались незамеченными. За шесть месяцев, что мы встречались, Бриджет ни разу не упомянула мой вес. Я это ценил. Она как будто ничего не замечала. И я был благодарен.

Ее вопрос привел меня в восторг.

– Да, кажется, стал, – сказал я. – Вообще, я пытаюсь вести более здоровый образ жизни.

– Ну, я считаю тебя очень привлекательным, вне зависимости от веса.

Мы были не из тех пар, которые ведут себя романтично и обмениваются подобными комплиментами, так что Бриджет слегка застала меня врасплох. Но я быстро понял, что стоит сказать что-нибудь хорошее и про нее.

– Ты тоже очень симпатичная.

Она просияла.

Во мне развилось чувство признательности по отношению к Бриджет, и иногда с ней было приятно проводить время, но я не чувствовал подлинной любви, только теплоту и нежность. Я надеялся, что когда-нибудь это превратится во что-то более настоящее.

Конечно же, однажды вечером мы наткнулись на Хелен, когда выходили из кино. Она вышла из бара с шумной компанией, уже достаточно пьяная.

– Ох, ни хрена себе, вы только посмотрите на него! А где все остальное? – загорланила она.

Я представил ей Бриджет как свою девушку.

– Девушка? – переспросила с чрезмерным недоверием Хелен.

– Да, – уверенно ответила Бриджет.

– Поня-я-ятно, – сказала она, подмигивая мне. – Значит, тебе перепадает, да? Слушайте, а пойдемте ко мне в квартиру, у меня вечеринка! Я только что выпустилась, я теперь чертова медсестра! Можете себе представить?

Я вежливо отклонил ее предложение, но Хелен настояла, чтобы я записал ее адрес и телефон на тот случай, если мы передумаем. А потом с воплями побежала дальше по улице, догоняя своих друзей.

– Что это была за ужасная девица? – спросила Бриджет.

– Просто старая соседка. Ужасная, правда?

Мы рассмеялись, и я поцеловал Бриджет в губы, радуясь, что она не Хелен. У нас все складывалось отлично. Мы были крепкой парой.

Пока в августе 1985 года я не встретил Карен.