Прошло десять минут, затем двадцать. Обстановка комнаты состояла из стола и двух привинченных к полу стульев. Я встала и подошла к двери, поколебавшись, подергала ручку. Заперто.

Примерно через час послышался щелчок открывающегося замка. Вошел другой таможенник в сопровождении двух молодых полицейских, женщины средних лет в плохо сидящем брючном костюме и высокого темноволосого мужчины, одетого в куда более элегантный костюм в полоску.

– Что происходит? – спросила я.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – вместо ответа сказала женщина. – Можно называть вас Маргарет?

– Для начала хотелось бы узнать, кто вы! – возразила я.

На шее женщины на синем шнурке висел бейдж.

– Меня зовут Терри Конвей. Я старший социальный работник в этом округе, – проговорила она, демонстрируя пластиковую карточку.

На обоих полицейских поверх синей униформы были мокрые от дождя желтые флуоресцентные куртки. Я перевела взгляд на мужчину в костюме в полоску, который с мрачным выражением лица смотрел на меня сверху вниз.

– Дайте угадаю: вы врач? – уточнила я, заметив его старомодный кожаный саквояж.

– Доктор Джеймс Ридпат, терапевт из клиники Саммер Хейз в Саутгемптоне.

– И двое полицейских, – резюмировала я, переводя взгляд с одного на другого. – Я знаю, что происходит.

– И что же, Маргарет? – спросила Терри. Она смотрела на меня поверх очков с напускной заинтересованностью.

Она не хуже меня знала, что, когда к человеку являются два офицера полиции, социальный работник и врач, он может быть принудительно госпитализирован в психиатрическую больницу в соответствии с «Законом о психическом здоровье». Мой взгляд скользнул по присутствующим. Если я упомяну об этом, это может обернуться против меня.

– Возможно, вы мне скажете?

Я села. Они остались стоять. Скрестив руки на коленях, я попыталась справиться со своим страхом и гневом. Терри достала папку из вместительной сумки от «Шанель».

– Мэгги, вы в курсе, что много людей беспокоятся о вас? – спросила она, открывая папку. – Вас ищут, вы объявлены пропавшей без вести.

– И кто же сообщил, что я пропала? – поинтересовалась я.

– А вы пропали? – Терри склонила голову набок.

– Это несколько глупый вопрос.

– Почему же?

– Потому что потерять меня или считать, что я пропала, могут другие люди. Я не могу заявить, мол, да, я пропала. Но, отвечая на ваш вопрос, – нет, я не пропала. Я просто потеряла телефон.

– Вы ведь недавно пережили тяжелую утрату? – продолжала Терри вызывающим тоном, в котором не было ни капли сострадания.

Доктор наклонил голову с профессиональным сочувствием, полицейские стояли по обе стороны двери, скрестив руки на груди. Я много раз была свидетелем подобной сцены, только в другой роли. Когда дело доходило до этой стадии, не имело никакого значения, что говорил пациент. Все участники в сборе, представление началось. Меня собирались принудительно госпитализировать согласно «Закону о психическом здоровье 1983 года». Я видела это сотни раз, и в девяти случаях из десяти люди сопротивлялись: кричали, размахивали руками, иногда их рвало или они начинали кусаться.

– Да, я недавно пережила тяжелую утрату. Я потеряла мужа, – проговорила я, стараясь выглядеть абсолютно вменяемой. Я не стану сопротивляться. Я заставлю их задуматься.

– Ваш муж застрелился, верно? Покончил с собой? – напирала Терри.

Еще один тревожный звоночек зазвенел у меня в голове в унисон с уже воющими, точно сирена, сигналами тревоги. В наше политкорректное время произносить «покончил с собой» было недопустимо. Все сотрудники Национальной службы здравоохранения обязаны знать об этом. «И кстати, она только что назвала меня Мэгги!» Я внимательно посмотрела на Терри: прекрасные туфли, сумочка от «Шанель». Конечно, это могла быть подделка, но социальный работник не мог бы себе позволить и хорошую подделку, тоже стоившую немалых денег.

– Могу я еще раз взглянуть на ваше удостоверение личности, Терри? – попросила я. – Будьте так добры.

– Вы его уже видели, – отрезала она.

Она была слишком лощеной для социального работника. Тем не менее я не могла высказать свои подозрения. Это сыграло бы им на руку, подтверждая версию о моем безумии.

– Покончил с собой? Как врач, работник здравоохранения, я должна вас поправить: мы не используем подобную формулировку.

Я посмотрела на полицейских, воззрившихся на Терри. Она смерила меня садистским взглядом и проигнорировала их.

– Вы были в Хорватии, верно, Маргарет?

– Верно.

– На острове, – проговорила она, приподняв бровь.

Этот изгиб брови убедил меня, что она работает на кого-то гораздо более зловещего. Она провоцировала меня. Эта бровь говорила: «Хм-м, остров? Неплохо устроились!»

– Это наш… ну, то есть теперь это мой летний дом. Мне нужно было разобрать вещи покойного мужа.

Терри открыла папку и пролистала документы. Доктор, уставший стоять, присел на край стола и скрестил руки на груди, бесстрастно наблюдая, как женщина играла со мной.

– Находясь там, вы позвонили в полицию и береговую охрану, заявив, что к вам проник злоумышленник… Но, кроме смотрителя острова и его сына, на острове больше никого не было.

– Какое это имеет отношение к делу? Мы находимся на территории Великобритании.

– Я пытаюсь определить ваше психическое состояние и понять причину вашего исчезновения. Я стараюсь помочь вам, Маргарет.

Она посмотрела на меня поверх очков. И я почувствовала настоящий озноб от взгляда ее холодных темных глаз, но сохранила самообладание. Она продолжала:

– Береговая охрана отреагировала на ваш экстренный вызов, однако не смогла высадиться на берег. Позже они неоднократно пытались дозвониться до вас, но вы не отвечали. И каким-то образом вы оказались на грузовом судне, идущем из Гавра.

Я отвела взгляд, чувствуя, как на глазах наворачиваются слезы.

– Когда береговая охрана наконец смогла высадиться на острове Тришна…

– Tišina.

Она проигнорировала меня и продолжила:

– Когда береговая охрана высадилась, начались поиски. Паромное сообщение было приостановлено, на ваши поиски были брошены значительные ресурсы.

– Смотритель острова отвез меня на материк на своей лодке.

– Как его зовут?

– Его зовут… не помню.

Терри недовольно фыркнула и покачала головой.

– Смотрителя острова зовут Бранко Валдис, – произнесла она, коверкая его фамилию.

Я хотела возразить, но заколебалась. Почему она назвала Бранко смотрителем острова?

– Бранко подтвердил, что знаком с вами и вашим покойным мужем шесть лет. – Она снова сверилась с документами. – Он сообщил полиции, что был обеспокоен вашим странным поведением во время вашего пребывания на острове. Он заявил, что вы обвинили его в том, что он якобы проник в ваш дом и установил подслушивающие устройства. Он также утверждает, что вы повредили ценную картину, висевшую в местной церкви.

– Это неправда!

Врач и полицейские, стоявшие у двери, слегка сдвинулись и заметно напряглись.

Терри продолжила:

– Бранко Валдис оказывал содействие местной полиции и береговой охране. Ваша семья в Лондоне также обратилась к властям, когда вы не вернулись домой на выходных.

– Я должна была вернуться домой только завтра, в среду, – заметила я.

Терри смерила меня взглядом.

– Нет никаких сведений о том, как вы добирались до материковой части Хорватии. Никаких сведений о вашем въезде в Шенгенскую зону или о том, где вы там находились, а теперь вы появляетесь в Саутгемптоне с порезами и синяками на лице и руках. По-вашему, это не повод для беспокойства?

Она не упомянула дом Хьюго во Франции. И Джорджа. Я не знала, который час. Как долго Джордж будет ждать меня в «Старбаксе» на Хай-стрит, прежде чем поймет, что произошло?

Терри изобразила на лице улыбку и подалась ко мне, понизив голос:

– Мэгги, вы потеряли мужа при ужасных обстоятельствах. И у вас напряженная работа в травматологии. Мы знаем, что в данный момент вы находитесь в длительном отпуске, но я не могу рисковать и позволить вам вернуться в отделение, где от вас будут зависеть жизни пациентов.

Я закрыла глаза. Что бы я ни говорила, как бы ни протестовала, это восприняли бы как реакцию сумасшедшей.

– По возвращении я так или иначе должна пройти медицинское освидетельствование, прежде чем вернуться к работе. Что я и собираюсь сделать. А если это вопрос иммиграции – то я сейчас на территории Британии, у меня действующий британский паспорт, который я предъявила сотруднице таможни по ее первому требованию. У вас нет повода задерживать меня.

– Кто сказал, что вас задержали? – поинтересовалась Терри.

– Эта дверь была заперта.

– Дверь не была заперта, – возразила она и оглядела врача и полицейских. Затем сняла очки и положила их в сумку вместе с папкой. – Могу я посмотреть, что у вас в рюкзаке?

– Зачем?

– Мне нужно знать, есть ли у вас с собой что-нибудь острое.

– У меня нет с собой ничего острого…

Она внезапно приблизилась и протянула руку к рюкзаку, лежащему у меня на коленях. Ее движение застало врасплох, и я инстинктивно отдернула рюкзак в сторону. Терри не отступила и попыталась выхватить его снова, а когда я подняла руку, чтобы помешать ей, начался сущий ад. Подоспели офицеры и вывернули мне руки. Я много раз видела, как полиция намеренно провоцирует человека, а затем использует его реакцию как основание для применения силы. Я попыталась высвободить руки, но они стащили меня со стула и бросили на пол, да так, что из меня буквально вышибло дух. Терри наконец завладела рюкзаком и принялась в нем рыться.

Я крикнула, чтобы полицейские слезли с меня, и снова показалось, что я наблюдаю за происходящим откуда-то сверху.

«Остановись, не сопротивляйся, – раздался голос у меня в голове. – Ты делаешь только хуже». Но как раз остановиться-то я и не могла: они были слишком грубы, выкручивая мне руки, и я чувствовала тяжесть чьего-то колена, упиравшегося мне в поясницу, а поврежденная нога пылала болью.

Доктор в костюме в полоску все это время выжидал, точно паук. Я услышала, как он сказал, что меня госпитализируют в соответствии с «Законом о психическом здоровье 1983 года». Затем почувствовала укол – он сделал мне инъекцию. Я даже не заметила, в какой момент у него в руке появился шприц. Препарат подействовал мгновенно.

Они добились своего.