Глава 5. Удобное прикрытие

За переборкой гречки до меня донеслись возгласы с той стороны кухни, где стояли мешки с мукой. Одна из девок, кажется Аксинья, всплеснула руками: нашла жучков. Марфа подошла, заглянула в мешок и принялась сокрушаться: пропало добро, на барский стол из такой муки не испечёшь, выбросить придётся.

Решето отодвинулось в сторону, и я направилась к ним.

— Не надо выбрасывать, давайте я для наших спасу.

Марфа глянула с сомнением, но махнула рукой: делай, только для господ не возьмём, а для себя сгодится.

Муку пересыпали в чистое решето, просеяли. Я разогрела сухую сковороду и принялась прокаливать муку, помешивая ложкой, чтобы жучки с личинками погибли, а сама мука не пригорела. Запах пошёл мучной, чуть ореховый. Марфа принюхалась, но промолчала.

Уже заканчивая с мукой, я заметила у стены крынку с молоком. Понюхала: прокисло. Видимо, отставили для простокваши или, чего доброго, тоже решили вылить.

— Я возьму? На кислом молоке я что-нибудь испеку. Для работников.

Марфа только рукой махнула: пеки, не жалко.

В голове уже складывался рецепт. Мука, кислое молоко, сахар. Но чего-то не хватало. Я вспомнила про белки, которые Жан отставил после «птичьего молока». Он как раз закончил возиться с кремом и теперь снимал с печи яблоки.

Я подошла, кашлянула для приличия.

— Мсье, а можно я эти белки заберу? Они вам не нужны?

Он глянул исподлобья, помолчал. Я уже думала, скажет: «Пошла вон». Но он только буркнул:

— Забирай.

Миска с белками перекочевала на мой стол. Теперь у меня было всё.

Никто не возражал против того, что я приготовлю еду для работников кухни. Мне было не сложно. Но вдобавок это оказалось удобным прикрытием: я оставалась рядом с Жаном и могла наблюдать, как он закончит свой десерт.

Из тех ингредиентов, что у меня были, я решила приготовить «Ангельский бисквит». Уж точно такого в этом веке никто не пробовал. Этот рецепт родом из далекой Америки, из девятнадцатого века.

Говорили, его придумали бедные рабы на южных плантациях, которым не полагалось ни масла, ни драгоценных желтков. Только мука, соль, сахар да белки, которые они взбивали часами до невесомой пены. Потом этот бисквит стал знаменит на весь мир. А здесь, в этой усадьбе, его еще не знали. Время не пришло. И сейчас я сама, без всяких миксеров, вручную, собиралась сделать кое-что получше их привычных дрожжевых лепёшек.

Я завела тесто: смешала кислое молоко с прокалённой мукой, добавила сахар, щепотку соли. Потом принялась за белки. Взбивать их вручную оказалось тяжело: венчик здесь назывался просто «прутик», он же «мутовка», но руки вспомнили бабушкины уроки. Когда пена стала держаться на венчике, я осторожно, лопаткой, вмешала её в тесто, стараясь не осадить.

Краем глаза я следила за Жаном. Он вынул яблоки из печи: румяные, мягкие, с лопнувшей кое-где кожицей, из трещин сочился сладкий сок. Он дал им немного остыть, чтобы крем не вытек и не размочил яблоко изнутри. Достал остывший крем, зачерпнул ложкой и начал наполнять яблочные чашечки с вырезанными сердцевинами. Заполнял до краёв, разравнивал поверхность ножом. Украсил засахаренными листиками и посыпал сахарной пудрой. Высокая кухня, ничего не скажешь.

Я залюбовалась и в тот же миг поймала на себе его взгляд. Жан смотрел не на яблоки, а на мои руки, на то, как я работаю с тестом. Но длилось это одно мгновение. Он отвернулся, будто ничего не было.

Тесто для бисквита получилось жидковатым, но я знала: так и надо. Белки придадут пышность в печи. Я вылила смесь в смазанную маслом форму и поставила в печь, туда же, где только что пеклись яблоки.

Пока бисквит доходил, я навела порядок на своём столе. Собрала рассыпанную муку, вымыла доски, тряпкой протёрла столешницу. Ножи, которые вечно валялись где попало, разложила на чистой тряпице: отдельно для мяса, отдельно для овощей.

Марфа, возившаяся у печи с похлёбкой и зайцем, обернулась, глянула на мои старания и хмыкнула:

— Ишь ты, порядок любишь.

Но голос был не злой, скорее одобрительный.

Бисквит пропёкся быстро. Я достала форму, перевернула на доску. Он поднялся высоким, румяным, упругим. Дала ему немного остыть, чтобы не рассыпался при нарезке.

Марфа тем временем собрала поднос: похлёбка в глубокой миске, заяц в сметане на блюде, а на отдельной тарелке – яблоки с кремом, украшенные засахаренными листиками.

— Ужин для господ готов, — объявила она, вытирая руки. — А мы теперь и для себя поедим.

Я нарезала бисквит кусками, раздала девкам и Митьке. Они набросились с таким видом, будто ничего вкуснее в жизни не пробовали.

— Ой, спасибо, Ульяна! Пышный какой!

Марфа тоже взяла кусочек, прожевала и кивнула:

— Не хуже, чем на дрожжах.

Тут из-за спины появился Жан. Он взял один ломоть с края тарелки, положил в рот, прожевал и, не сказав ни слова, отошёл.

Я выдохнула. Если из этой муки он бы не подал выпечку на барский стол, то сам не побрезговал. И вроде остался доволен, хоть и промолчал.

Вечером, когда всё поутихло, работники пили чай с моим бисквитом и остатками похлёбки с господского стола. Я сидела рядом, глядя в окно на тёмный двор, и прокручивала в голове события этого долгого дня.

Жан не сказал мне спасибо. Но он запомнил, как я спасала муку, как работала с белками. А я запомнила его «птичье молоко» без желатина, на одной технике и терпении.

Молчаливый обмен рецептами состоялся.

Кто знает, может, когда-нибудь он приготовит мой бисквит для барина. А я когда-нибудь приготовлю «Птичье молоко» по старинному рецепту.

Если, конечно, я отсюда выберусь.