Мерину снова пришлось отправиться в Ворр со своим любимым поездом. Новые Люди Без Вещества прекрасно владели собственным оборудованием и грузовиками с бензиновыми двигателями, но были неспособны контролировать и укрощать вздорный паровоз гильдии. Говорили, что по меньшей мере трое солдат были ранены двигателем. Двое — паром, а один — отдачей от тяжелого железного рычага дроссельной заслонки — одной из маленьких хитростей старого монстра, которую Мерин научился предвидеть и, следовательно, избегать. Итак, теперь он был нужен, и они вывели его с винтовками из дома, где у него было достаточно времени, чтобы найти подтяжки и рабочие брюки, прежде чем его вытащили на потрескавшуюся дорогу. Он пытался застегнуть пуговицы, подтянуть брюки и помахать на прощание своей несчастной жене, ее губы и руки были решительно сложены в криво уходящем дверном проеме, когда он, спотыкаясь, торопливо направлялся к лесоскладу и упрямо шипящему объекту своего вожделения.

Поезд был полон солдат. Платформы были загружены рельсами и шпалами. На одну из них даже установили подъемный кран. К первому и последнему вагону были добавлены пулеметные платформы, и Мерин спросил себя, с чем они ожидали столкнуться внутри Ворра. Ходило много разговоров о том, что все племена Земель Без Вещества собираются воевать. Ходили даже слухи, что там не хватает места для убийств, поэтому они переносят свои сражения сюда, где они могут проводить их широко и в одиночестве. Возможно, именно на это они надеялись, оказавшись за городскими стенами.

Мерин очень заинтересовался пулеметами; он никогда раньше их не видел, но слышал о том, на что они способны. Итак, как только пар был подан, все датчики проверены и заработали, а поршни и колеса смазаны и готовы сгибать их сверкающие мускулы, он отложил гаечные ключи и вытер руки. Он отошел от капающей, дымящейся массы к первому вагону и человеку в карликовой башне, сидевшему за элегантным чудовищем-пулеметом, длинный ствол которого поворачивался то в одну, то в другую сторону.

— Это мощное оружие, — крикнул он вспотевшему солдату, который проигнорировал его. — Оно, должно быть, стреляет много раз.

Стрелок не собирался начинать разговор с невежественным чернокожим и перепроверил длинную ленту с патронами, которая проходила через шарнирные челюсти отверстия в башне. Плагге наблюдал за этой бессмысленной сценой и начал раздражаться. Он подошел к широкоплечему грязному водителю.

— Почему ты оставил свой двигатель? Ты должен находиться там, мы скоро будем готовы к отъезду.

Мерин посмотрел на Плагге, потеющего в своей тесной темной униформе, вытащил из кармана просторного комбинезона тряпку и вытер ею лицо.

— Я смотрел на этот пулемет. Мне нравятся машины, бвана.

— Мне все равно, что тебе нравится, возвращайся к двигателю и оставь этого солдата в покое.

— Какой у него калибр? — спросил Мерин, потягиваясь и дотрагиваясь до ствола.

Плагге уставился на наглую руку, ласкающую оружие. «Не трогай его, это приказ», — рявкнул он.

— Тридцать миллиметров?[48]

Внезапное громкое шипение нетерпеливого двигателя привлекло их внимание. Мерин мгновенно отступил назад, игнорируя миниатюрного Плагге, как будто его здесь никогда и не было. Из рядов спешащих солдат послышались свистки. Офицеры отдавали приказы. Над головой кружили птицы, одни встревоженно слетали с деревьев вокруг станции, других привлекала суета. Так много людей всегда означало еду. Выше, под тонким покровом облаков, лениво описывали круги более темные и крупные птицы. Их глаза размером с кулак подсчитывали количество мяса.

На Мерина накричали в его душной, похожей на печь кабине, за галлонами кипящей воды и жестким сдерживаемым огнем. Ему дали солдата, чтобы тот поддерживал огонь. Человека, который ни разу с ним не заговорил. Мерин дотронулся до своей груди, а затем до изображения ангела в сломанной раме, прикрепленной проволокой к толстой черной стали. Он открыл горло пронзительного свистка паровоза, и белый пар со свистом вырвался из плотного влажного воздуха, как бритва из подушки. Он отпустил тормоз и открыл дроссельную заслонку. Влажная чувственная мощь пришла в движение, поршневые сердца двигателей наполнились и предвкушение разрядилось. Тяжелая череда перегруженных платформ покатились вперед, пытаясь обрести импульс, спящий в рельсах. Солдаты, инженеры и офицеры приготовились и начали получать удовольствие от движения. Это должна была быть хорошая вылазка, логистическая тренировка в огромном лесу, раскинувшемся перед ними. Приятная и полезная в отличие от запутанных сражений и смущающего кровопролития, свидетелями которых некоторые из них были в начале года. Протянутая через лес железнодорожная ветка будет полезной и для гражданского строительства, хорошим подарком в тактике вторжения.

Прошло двадцать минут, и все признаки и звуки поезда исчезли. Птицы вернулись на деревья и платформу в поисках покоя или кусочков пищи. Птицы покрупнее улетели, следуя за мясом. Один человек остался в трепещущем пространстве, лишенном людей. Антон Флейшер стоял неподвижно, пока последние колебания не растаяли в рельсах.

Черное лицо оборотня пульсировало, пока он вел беглеца обратно на более широкую тропу. Если Измаил все еще был под тяжестью блестящих муравьев, значит, он изменился. Даже походка этого человека, если он действительно все еще был человеком, была другой: более спокойной, неторопливой, отмеченной грацией, которой раньше не было. Остальные лимбоя приблизились и закрыли глаза, в то время как Измаил ходил среди них, поднимая свои кипящие руки над их головами. Каждый опускался на колени, пока вся толпа людей не оказалась под ним. В кронах деревьев повисла тишина, как будто впервые в жизни им было за чем наблюдать. Птицы умолкли, ветерок стих, и каждый лист, каждый шорох, казалось, ощущали свой вес и прикладывали его к тонкому магнетизму, который держал все вместе. Был слышен только звук стрел, попадающих в ветви и падающих сквозь них.

Конечно, лесу не было никакого дела до мимолетной жизни людей. То, что произошло, было моментом размышления. Преломлением в безупречном безразличии Ворра, когда неземное сияние бездушных нашло сочувствующий показатель, согласующийся с их непрозрачностью. Ворр прекрасно отразил это преобразование, проявив столько же сочувствия, сколько посеребренное стекло испытывает к тем, кто вглядывается в него.

Двое сопровождавших их охранников последовали за лимбоя. Третий остался, прижав ухо к рельсам. Зрелище, открывшееся перед ними, превзошло все их ожидания: коленопреклоненные лимбоя что-то напевали. Между ними пронесся низкий стонущий звук. Измаил стоял в центре толпы, держась черными скрюченными руками за голову, чтобы муравьи могли свободно перемещаться, образуя единую массу из некогда отдельных частей его анатомии. Охранники переглянулись и вытащили пистолеты из кобур, затем повернулись и побежали.

Модеста быстро двигалась впереди своего искалеченного отряда, по-прежнему пуская стрелы высоко в кроны деревьев перед собой. В ее колчане, ощетинившимся стрелами, кишели муравьи. Их становилось так много, что пятнистая женщина заколебалась, не желая прикасаться к этой яростной массе. Деревья здесь росли очень густо, и жилистые лианы сильно переплетались между собой. Продвигаться вперед стало невозможно.

— Киппа, иди сюда, — позвал Лютхен.

Масса ухмыляющегося юнца врезалась в них, когда он встал за их низкими спинами.

— Ты не мог бы убрать немного этого и расчистить проход? — спросил священник, указывая на спутанную массу.

— Киппа может, — сказал он, наклоняясь между ними и чуть не сбивая стройную женщину с ног от своего энтузиазма. Он запустил свой огромный кулак в виноградные лозы и яростно разорвал их на части. — Киппа может.

Они все смотрели вперед, когда услышали это. Звук, похожий на то, как будто животное пробиралось сквозь густой подлесок, совсем рядом. Они съежились, ожидая, что кабан, носорог или кто похуже ворвется в их хрупкое пространство. Затем они увидели, что это не что-то приближалось, а что-то уходило. Огромная шрапнель листьев, обломанных веток и выдернутых лиан взметнулась и взорвалась в нескольких ярдах от них.

Вассидрус исчез, его унесло вбок через подлесок на высоте земли.

— Быстрее! — крикнул Лютхен, сам не зная зачем, и они втроем бросились к дрожащему отверстию в густой зелени. Сквозь разорванный лоскут можно было разглядеть массу его тела и макушку заостренной головы, которые быстро удалялись, окруженные желтыми гирляндами движения и всепоглощающим зловонием антропофагов. Они тащили его все дальше и дальше в непроницаемую листву.

— Они забирают его! — крикнул Лютхен, скорее чтобы выразить свое изумление, чем сообщить об этом. Но Киппа теперь понял и издал ужасный крик поражения, затем всхлипнул, еще, еще и еще — его плач почти заглушил голос Вассидруса.

— Заткнись, — закричал священник слюнявому гиганту. — Слушай…

— Они съедят его, съедят целиком, — всхлипнул Киппа.

— Слушай.

Сквозь треск ломающегося дерева и шорох земли был слышен другой звук — воркование и повторение единственного, застрявшего в колыбели слова, которое произнес прерванный младенец. Звук был слабым, но произнесла его не жертва. Это был не визг раненой добычи. Это больше походило на радостное подстрекательство, поощрение, инструкцию, шпору. Вассидрус говорил: «Райсс».

Теперь в подлеске было тихо, и трое выживших стояли молча. Должно было возникнуть чувство облегчения, благодарности Богу за то, что он ушел, но его не возникло. На смену ему пришли шок и ледяной ужас. У только что произошедшего действия на самом деле не было названия или подходящего описания, чтобы зафиксировать его и сохранить для каталогизации. Все происходило слишком быстро и, в то же время, очевидно медленно. Вассидрус, должно быть, все это время разговаривал с ними. Планировал то, что уже начинало походить на побег. Могло ли это быть правдой? Осталось ли достаточно энергии у человека со свежей кровоточащей раной? Священник посмотрел на женщину и глазами задал вопрос. Она казалась бледнее обычного, ее худые руки и ноги были похожи на детские, в них не было ни выражения, ни той силы, которая так пылко держала лук. Она уставилась на землю, где теперь лежала стрела, пытаясь найти хоть какое-то решение среди мелких камней и сухой почвы.

— Не есть его? — спросила Киппа очень тихим голосом.

Никто не ответил, потому что они не знали, как объяснить или хотя бы произнести слова, которые переполняли их. Не знали, как начать описывать ярость, которая побудила и спланировала побег. Ярость, которая всегда двигала этим человеком, поддерживала в нем жизнь и теперь подталкивала монстра к месту исцеления. Лютхен задрожал при мысли о том, что Сидрус однажды вернется, если этот призрак найдет способ восстановить свое искалеченное тело. Модеста разорвала круг и двинулась вперед.

— Мы должны идти дальше, — сказала она, и двое других последовали за ней.

Они повернулись спиной к тому месту, куда ушел монстр, и шли, не желая больше видеть глубокую расщелину в подлеске между деревьями. В их поисках больше не было ожидания, они просто шли к тому, что, по словам Модесты, было неизбежно.

Измаил, или то, что раньше было Измаилом, ждало их. Его окружала половина лимбоя, которые изменились неуловимым и ошеломляющим образом. Они больше не были рабами. Все они нежно улыбались и спокойно владели своими телами. Пустота в их душах была заменена, заполнена будущим, которое никому не принадлежало. Потому что теперь они все были продолжениями Черного Человека Леса. Их тела были его, его сущность и воля наполняли их, и их энергия перетекала в него. Отец Лютхен, Модеста и сильно ссохшийся Киппа предстали перед ними без всякого удивления. Путешествие и его ужасы лишили их этого, а также великой цели, которая, как магнитом, притягивала их сюда. На поляне солнечный свет ослеплял, и часть лица Измаила расплылась в широкой улыбке, приветствуя их. Киппа упал на колени, мгновенно узнав существо из древних пророчеств. Женщина и священник вышли вперед в трансе неведения, держа лук перед собой, как подношение или ключ. Черные руки приняли его, и жизнь между ними стала единой. Яркие тени метались между натянутыми фиолетовыми сухожилиями и дрожащими цепкими насекомыми. Лицо Черного Человека Леса кипело, бурлило и извивалось, пока, наконец, не превратилось в композицию из глаз, в голову, состоящую из огромного кластера глаз, смотрящих во все стороны и видящих все и ничего. Все лимбоя подняли руки над головами и сделали знак лимба. Модеста упала на землю в припадке, который лишил ее памяти, и Лютхен увидел видение: они все входят в Эссенвальд. Но не город жадной коммерции, действующий по-европейски в своих вкусах и правилах, а другой, заросший молодыми деревьями; дорога между ними и лесом была ровной; высота его острых шпилей терялась из виду из-за вьющихся растений и удушающего мха; в его зданиях не было белых людей, там гнездились птицы и другие обитатели деревьев; его улицы были опустошены неустанной растительностью, и теплый ветер Ворра вился в его пустоте.

Черный Человек Леса внезапно опустился на колени перед Модестой плавным движением, не имеющим ничего общего с анатомией человека. Модеста наклонилась ближе, и их лица соприкоснулись. Муравьи облепили ее, соединив их головы в одну дрожащую массу. Ее одежда была разорвана в клочья за считанные секунды, и ее покрытое пятнами обнаженное тело стало таким же, как у него: волнистым, иссиня-черным, извивающимся и гладким. Тела опустились на влажную землю, и лимбоя отвернулась, призывая Лютхена и Киппу сделать то же самое. От их единения исходил импульс, заставивший содрогаться лесную подстилку. Пульсация становилась все более интенсивной по мере того, как они менялись местами, скользили, раскачивались и сотрясали формы всех вещей. До и после Адам и Ева были блеском в глазу Вселенной.

По прошествии первых пятнадцати часов неподготовленные офицеры в полной мере ощутили воздействие Ворра, как и каждый предмет, сделанный из дерева в их багаже. Мерин ехал дальше. По мере того, как поезд все глубже и глубже углублялся в лес, их охватывала острая неприятная апатия. Мрачная тошнота начала грызть яркость их цели. Они объяснили это друг другу тем, что долгое время находились в расшатанном вагоне. Вьющиеся отростки вялых побегов, торчащие из лакированной багажной полки, они сочли результатом недостаточной уборки, проведенной праздным местным персоналом. Уже почти рассвело, когда они решили остановить поезд, чтобы немного отдохнуть в тишине леса и не вылететь из своих жестких коек из-за бешеной пульсации, которая ощущалась в каждом дюйме вагона, что усугубляло тошнотворные ощущения от всего остального неприятного движения. Они открыли ящик вина, чтобы отпраздновать свою мудрость. Послали солдата сказать машинисту, чтобы он остановился на час или около того. Он поднялся по борту поезда и забрался в кабину машиниста, рассказав Мерину о плане. Мерину показалось, что он неправильно расслышал выкрикнутую команду из-за шума двигателя. Когда Мерин наконец понял, он сказал нет. Плагге был следующим, кто появился на дымной подножке.

— Останови поезд! — проревел он.

— Мы не можем здесь останавливаться, в Ворре никто никогда не останавливается. Мы должны ехать дальше, — крикнул в ответ Мерин.

— Мы остановимся, чтобы поспать часок, а затем продолжим.

— Мы не должны здесь останавливаться.

— Не должны?

— Это слишком опасно.

Плагге секунду-другую обдумывал совет водителя. Он наблюдал, как чернокожий идиот прикоснулся к чему-то в кабине, когда произнес слово «опасно». Плагге прошел в тесное пространство, чтобы осмотреть это. В похожем на кузнечный горн свете топки, качающейся масляной лампы и первых слабых лучах солнца он смог разглядеть нелепую неровную картинку, изображавшую ангела, купающегося в радужном небесном свете. Он поднял глаза на маячившего перед ним чернокожего мужчину, а затем рассмеялся, схватился за тщательно закрепленную проволокой раму, выдернул ее из святилища и с силой швырнул в быстро отступающую ночную тьму.

— А теперь, свинья, останови поезд!

Мерин уставился на него в возмущенном шоке, его рука висела на полностью открытой дроссельной заслонке. Другая рука была сжата в кулак. Он отвел взгляд от маленького кричащего человечка и посмотрел в ту сторону, где лежала его фотография, разбитая вдребезги, где-то в исчезавшей темноте. Затем он убрал руку с рычагов управления и попятился, испугавшись последствий, если приблизится к Плагге. Он также знал, что этот глупый незнакомец только что совершил акт чрезвычайно жестокой магии и что дикие боги теперь только и ждут, чтобы наброситься на него.

— Останови поезд, — снова проревел Плагге, но Мерин покачал головой.

Плагге начал расстегивать кобуру, пока двое мужчин обходили друг друга в тесном раскаленном пространстве. Затем он увидел рычаг. Он был трех футов в длину и выкрашен в ярко-красный цвет, как и дроссельная заслонка. Это был единственный значимый орган управления двигателем среди извивающейся массы темных трубок и угрюмых датчиков, так что, очевидно, это был тормоз. Плагге оставил пистолет в кобуре и, схватившись за массивный рычаг, нажал на зажим, чтобы освободить ее от фиксатора.

— Я сделаю это сам. — Он рассмеялся и, вложив всю силу своего веса в рычаг, толкнул его до упора назад.

Мерин закричал «Нет!» и, пятясь, забрался на груды угля, отчаянно прокладывая себе путь наверх. Его запаниковавшие ноги пинали ускользающую кучу угля, заставляя ее осыпаться на подножку, которая дребезжала и подпрыгивала, пока скрежещущий крик прогибался через каждый дюйм двигателя. Плагге почувствовал, как рычаг дернулся назад и затрясся с такой силой, что у него начали смещаться все суставы пальцев. Он отлетел от рычага, когда серия резких металлических тресков превратилась в оглушительные взрывы. В задней части тендера с углем Мерин обматывал пустыми мешками свою толстую шею и голову. Все болты и шпильки, удерживавшие толстые стальные шатуны, которые вращали колеса, сорвались, и массивные стержни освободились. От воя двигателя у Плагге лопнули барабанные перепонки, а из носа хлынула кровь. Рычаг, на который он так решительно нажал, был не тормозом, а реверсом. На полной скорости он просто направил всю мощность двигателя в обратную сторону, вопреки его собственному раскаленному направлению и тоннам неумолимого импульса от несущихся платформ. Глаза Плагге вылезли из орбит, когда он увидел, что Мерин бросился за борт мчащегося поезда. На мгновение он подумал, что ему это показалось, но затем понял, что безумный водитель действительно прыгнул. Секунду спустя стержни полетели во все стороны. Те, что вылетали наружу, мгновенно валили деревья. Те, что попадали внутрь, превращали колеса в оглушительные осколки шрапнели, а те, что поднимались вверх, проникали в топку и котел с такой силой, что вырвавшийся пар на секунду задерживал дыхание от шока, прежде чем разорвать ночь. Поезду за пятнадцать секунд подрезали сухожилия, за двадцать секунд его вагоны содрогнулись в предсмертной агонии, и за минуту он был полностью уничтожен. Все, что находилось на плоских платформах, съехало назад, а цепи, удерживавшие огромную массу древесины и стали, сломались, как сухие спагетти. Солдат отбросило, как тряпичных кукол, а офицеров разбросало и раздавило в закрытом вагоне вместе с мебелью и бутылками. Заднего стрелка снесло с последней платформы на ускоряющие рельсы, а переднего уничтожило градом из беспорядочно летевшего угля со стальными бритвами осколков. Его пулемет вызывающе выстрелил в сторону облупившегося двигателя, окутанного клубами дыма и пара. Плагге был зажат между ними и оставался целым ровно настолько, чтобы успеть позвать свою давно умершую мать.

На поляне, которая называлась садом, Измаил и Модеста медленно разделились, и лес вернулся к своему обычному ритму жизни. Теперь они оба были черными, как смоль, и купались в безмерном спокойствии.