Пирс Кесслера выглядел по-другому при свете дня, или, скорее, в светящейся дымке летнего полудня. Николас стоял на шатком деревянном настиле рядом с Гектором. Пришло время, они должны были отправиться к устью Темзы и найти свое место под ним. Солли и Алби стояли позади них, недалеко от переулка. Они попрощались, и это было нелегко. Солли терпеть не мог проявлять какие-либо эмоции мягче гнева. Он не произнес ни слова с тех пор, как Гектор обнял его и пожелал хорошей жизни. В горле у него застряло пушечное ядро из слез, и он отвернулся от воды и снова уставился на улицу, на твердую, непоколебимую святость своей жестокой жизни. Гектор уставился на вздувшуюся воду. Николас указал на свисающий брезент, скрывавший помятый рожок.

— Позови его, — сказал он Алби.

Десять минут спустя стало видно, как к ним направляется «Кромвель». Он соединился с причалом, сын кормчего и Алби привязали швартовые. Пассажиры как раз перешагивали через планшир, когда появился Патриарх. При дневном свете он, его катер и пирс выглядели совершенно по-другому.

— Добрый день, гои, — сказал он и замолчал, глядя на Николаса. Гектор и раньше видел этих двух мужчин вместе. Видел, как они игнорировали друг друга на корабле и вне его. Внезапно все изменилось. Патриарх сделал шаг вперед и опустился на колени, торжественно склонившись так, что его лоб коснулся палубы. Николас повернул голову, издав скрежещущий звук, к которому Гектор уже начал привыкать. Когда он повернулся обратно, это был кто-то другой. Он положил руку на ермолку кормчего и начал шептать. Двигались только лодка и река.

Гектор смотрел, как исчезает в дымке пирс с его похожими на палки фигурами и первым пологим изгибом реки. Затем он повернулся и посмотрел вперед, ощущая под ногами пыхтящее пульсирование парового сердца «Кромвеля». Ничтожный импульс над бурлящей эпической массой Темзы, где глубоко внизу в иле кости римлян перемалывались с пемзой диких быков и бесконечно малыми крупинками гигантских мамонтов. Все это было измельчено, образуя изменчивый тусклый ландшафт, где более древние пятна окаменевших лесов затемняли беспокойную серость. В этой творожной массе убийство на прошлой неделе весело покачивалось на волнах над затонувшими медленными движениями цепей и бетона, колыхавшимися рядом с выброшенными детскими колясками, обломками безымянных кораблей и всеми исчезающими приметами города. Это было дно бассейна, и оно находилось далеко от мягких песков, к которым они направлялись. Это также было не похоже на болотистую местность в верховьях Темзы, где Николас бывал раньше. Они приближались к более широким излучинам, которые связывали ее могучие змеевидные извивы. Входы в доки с каждой стороны становились все шире. Перегруженные суда выстраивались в очередь, чтобы их пропустили в лабиринты каналов и лесопилок, складов и барж. Тревога, которая, как птица, постоянно сидела на плечах Гектора, ничего не говорила. Он молча смотрел на воду и сонно чистил бы свои перышки, если бы они у него были.

Они проплывали мимо Гринвича, когда Гектор начал задавать вопросы. Николас проигнорировал первые попытки, словно оглох. Они оба стояли на носу судна, и свежий ветер обдувал их лица. Гектор на мгновение замолчал, а затем решил сменить тактику. Они проходили мимо приземистого маяка на северном берегу, который отмечал вход в реку Ли. Большие сферы и огромные, похожие на клетки конусы, наклонялись под странными углами вокруг башни. Некоторые из них были выкрашены в красный цвет. Люди карабкались по их внушительным поверхностям.

— Причал Тринити-Буй, — раздался позади них грубоватый голос кормчего. — Вот где они изготавливают и ремонтируют то, что сломано морем

Гектор вежливо улыбнулся и отвернулся от информации.

— Николас, удели мне хотя бы минуту и расскажи, чем ты отличаешься от всех остальных?

Николас повернулся, пригладил рукой свои идеальные волосы и начал свой ответ без повторений, колебаний или отступлений.

— Потому что я прожил дольше и сбежал из леса раньше, получив возможность собрать неиспользуемые части исчезающих людей; так что я собрал себя и таким образом стал таким, какой я есть сегодня.

— Могут ли другие выйти и стать такими же, как ты?

— О, я сомневаюсь в этом, для тех, кто остался, уже слишком поздно, они должны были проспать свой путь много лет назад. — Внезапно он ударил себя по губам и сказал: — О нет, повторяемость лет.

Гектор продолжал настаивать:

— Ты станешь старше, когда-нибудь?

— Это хороший вопрос, но я не знаю ответа. Я знаю, что во сне можно стать моложе, но не знаю, как бывает наоборот.

— И как ты становишься моложе?

Николас оглянулся на Гектора, показал на него пальцем и рассмеялся, запрокинув голову на жесткой шее назад.

— Ты такой забавный, Гектор, одновременно забавный, ха-ха, и забавно странный. Я никогда не смогу стать моложе. Я говорил о Тех, Что Были Прежде, о тех, кто покинул лес задолго до нас; некоторые из них были выкопаны еще детьми. Они выросли как Слухи, и прожили так долго людьми, что забыли, кто они такие.

— Ты вообще с ними общаешься?

Николас погладил подбородок и посмотрел на бурлящую воду, от яркого света которой он прищурился.

— Нет, на самом деле, я просто знаю, что они есть. — И затем с приливом энтузиазма продолжил. — Многие из моего вида будут делать множественное число. Одна из старейших пробыла в вашем мире так долго, что забыла, кто она такая. Там что она образует множественное число с парнем, который наполовину Слух, наполовину Былой, в древних пещерах Африки. — Он хлопнул себя по бедру и яростно изогнулся, чтобы вцепиться в воротник, его странное энергичное хихиканье заставило кормчего поспешить обратно в рулевую рубку.

Судно подпрыгивало на волнах, его двигатель урчал у тонкого сколоченного причала, который выглядел так, словно был сделан из обугленных, обглоданных костей древних цыплят. На Гектора нахлынули неприятные воспоминания о другой прогулке на этом судне. Причал сотрясался от вибрации «Кромвеля», и Гектор почувствовал ее в своих руках.

— Безопасно ли здесь ходить? — спросил он голосом, которого никто не слышал.

Патриарх снова распростерся перед Николасом, который положил свою мягкую руку на голову старого кормчего.

— Почтенный малахим[45], увидим ли мы когда-нибудь таких, как вы, или вам подобных? — спросил старик, не поднимая глаз.

— Плохие пенни всегда найдутся, — пошутил Николас, убирая руку и подходя к планширу, а затем изящно переступая на жалобно скрипящую конструкцию.

— Пойдем, профессор, — сказал он, предлагая руку своему нерешительному спутнику. Пока они шли по узкому дощатому настилу, водоросли отслаивались от него, и черные блестящие мышцы снова погружались в соленую воду. Гектор посмотрел вниз, на их рябь.

— Бедные безумцы, — сказал Николас.

— Кто?

— Эти морские мыши, которые сходят с ума из-за смены приливов и отливов. Дважды в день их мир меняется. В один момент они наслаждаются вкусом теплого супа с привкусом говна, который приходит из Лондона. А в следующий — это уже холодный соленый рассол. Лунозависимые бедняки, как лунатики в Бедламе.

Кормчий и его сын вцепились в прочные поручни и смотрели, как зачарованные. Николас вспомнил, что они там, и бросил через плечо: «Будьте осторожнее, не пропустите прилив, — и, словно спохватившись, добавил: — Позаботьтесь от моего имени о Хаймане и юном Соломоне».

Скелетное дерево превратилось в твердую почву, и Гектор рванулся вперед, снова начиная дышать. Звук двигателя за их спинами сменил тон, и крепкое маленькое судно скользнуло в бурлящий эстуарий. Все мужчины помахали Былому, но тот уже двинулся дальше, его интерес к прошлому пропал. Они вышли на простор вечерней сельской местности, и Николас с наслаждением вдыхал кентский воздух, как будто снова купался в лучах софитов на сцене театра «Павильон». Гектор огляделся: с одной стороны тянулись болота, а с другой — широкие возделанные поля. Они медленно спускались по склону, и все признаки эстуария исчезли за живой изгородью. Гектор не мог понять, почему они удаляются от воды.

— Разве мы не идем в?.. — заикаясь, пробормотал он, поворачиваясь в ту сторону, откуда они только что пришли.

— Пока нет, профессор, начинается отлив. Сейчас не получится, после второго шага нас смоет обратно в Шедуэлл. В любом случае, разве ты не хочешь сытного ужина, привилегий приговоренного к смерти и всего такого? Они могут найти даже необычную корочку хлеба, косточку и миску с водой для сучьей пизды. — Он захихикал, а Гектор покраснел под своим шарфом и новой прической.

В конце концов, он спросил:

— А кто может?

— Надежный трактирщик из Розы и Короны.

— Мы идем в гостиницу? — Его недоверие растворилось в криках стаи чаек, устремившихся вглубь острова.

— В паб, Гектор, в паб. Ты сейчас не в Баден-Вюртемберге.

Старика все еще нервировали знания этого странного существа о его жизни, даже после всех их причудливых встреч.

— Сегодня вечером мы должны смешаться с местными жителями.

Мысль о том, что Николас может смешаться с обычными людьми, была достаточно трудной, но слиться с теми, кого Гектор считал невежественными мужланами типа тех, с которыми он столкнулся в Саутгемптоне, было нелепо.

— Мы там останемся?

— Да, конечно, мы должны изменить створки твоего сна и твой вес, и в Лондоне это было невозможно, верно?

Гектор понятия не имел, о чем он говорит, но кивнул, потому что это было проще всего сделать.

— Они нас ждут?

Николас остановился как вкопанный, сияя. Он размахивал руками, словно дирижируя пением птиц, и подпрыгивал на неровной дороге.

— Посмотри вокруг, Гектор, это Ху Оллхаллоус[46]. Я не думаю, что они когда-либо кого-то ждали.

Они шли еще минут пятнадцать или около того, пока над маленькими согнутыми деревьями и низкорослыми кустами не показался приземистый шпиль деревенской церкви, а из зарослей морской травы и тростника не показались горбы нескольких домов. Они свернули на поднимающуюся тропинку, огибавшую кладбищенскую стену, и дошли до пересечения с более широкой дорогой, на углу которой прочно стоял паб Роза и Корона.

— Вот он! — радостно воскликнул Николас.

Они толкнули массивную дверь и вошли в мускусную темноту, которую создавали успокаивающие запахи дыма от поленьев, несвежего пива и табака; отдаленный аромат кулинарии подчеркивал эффект. В противоположных концах зала сидели два посетителя. Единственным звуком было приглушенное потрескивание огня в камине и журчание воды из невидимого крана.

— Добрый вечерний прилив, джентльмены, — театрально произнес Николас.

Посетители не обратили на него внимания, но за стойкой послышалось шарканье, и появилась худощавая женщина с длинным лицом. Она оглядела их с головы до ног, а затем положила руки на острия изможденных бедер.

— Да? — спросила она, наморщив свой длинный искривленный нос.

— Мы хотели бы снять комнату на двоих и поужинать сегодня вечером, — объявил Николас.

— Ни фига нет. Не сезон. Не проси. — В ее словах не было плавности, просто обрывки слов, которые без усилий и изящества вылетали из ее большого тонкогубого рта.

— Гостиная с видом на море, — сказал ангел, как будто не слышал ее предыдущего категорического заявления.

— Ты глухой? — спросила она. — Ни фига нет.

— Но там должна быть одна большая кровать, двухспальная, чтобы мы могли спать вместе.

Один из стульев для посетителей заскрипел по темному каменному полу, когда мужчина повернулся, чтобы посмотреть на этих чудаков.

— Что? — спросила она, скривив рот, словно от резкого прикосновения невидимых щипцов.

— Двухспальная, чтобы мы могли прижаться друг к другу.

Гектор был очень смущен и понятия не имел, почему Николас так говорит и почему он так странно произносит слова. Женщина потеряла дар речи, а оба посетителя оглядывались через плечо.

— Видишь ли, мы немцы, — сияя, добавил Николас.

Карга покраснела и набрала в свои тощие легкие зловонного воздуха, готовясь сделать то, что, как знал Гектор, называлось «полный рот». Но прежде, чем она заговорила, Николас с грохотом положил на стойку две тяжелые золотые монеты, совсем как фокусник, только что завершивший длинный и сложный трюк. При виде золота у нее перехватило дыхание, и сдерживаемый воздух вырвался из ноздрей влажным писком.

— А это для тебя, моя прелесть, — сказал Николас, опуская третью монету в мешковатый воротник ее поношенного платья. Но, не обнаружив там никакой развилины, он изящно засунул ее в щель между ее губами.

Она мгновенно изменилась. Стала мягкой и раскрытой. Словно ее кости только что раздулись, а тело наполнилось теплом. Поразительная миловидность изменила ее осанку, бледность и всю манеру поведения. Гектор невольно отступил на шаг. Она заерзала, покраснела и начала что-то говорить тихим сбивчивым голосом, ее слова были невнятными из-за золота. Николас указал на монету у нее во рту, и она вытащила ее, снова покраснела и присела в реверансе.

— Всего на одну ночь, господа?

— Да, моя дорогая, — ласково ответил Николас.

Она смахнула монеты со стойки, и Гектор заметил, что на неровных дисках был изображен угрюмый мужчина с широкой головой. Николас заметил его любопытство и подмигнул.

— Нерон, — сказал он.

Прежде чем кто-нибудь успел что-либо еще сказать или подавиться, женщина вернулась с подносом с двумя тщательно установленными бокалами.

— Фирменное блюдо заведения, — сказала она.

Николас просиял и поднес темно-красную жидкость к губам.

— А! Кровь, моя любимая, — сказал он.

— Кровь? — спросил Гектор, с опаской вглядываясь в тяжелый бокал.

— Портвейн и бренди, смешанные, как у нас, дают кровь.

Гектор понюхал стакан.

— Героя. Кровь Нельсона. — Затем он повернулся к комнате и ее изумленным обитателям. — За героя, Британию и смерть всем нашим врагам за границей!

Двое пожилых посетителей попытались встать и поднять бокалы, но прежде, чем они успели выпить, Николас осушил свой и снова обратился к барменше. В этот момент за стойкой появился еще один человек. Мрачный небритый мужчина в фартуке. Он как раз собирался что-то сказать, подозрительно глядя на незнакомцев, когда жена схватила его за волосатое запястье и раскрыла ладонь так, что блеснуло золото.

— Еще два, пожалуйста, шеф, в наш номер, — сказал Николас, прошел мимо них в бар и свернул на широкую деревянную лестницу.

Гектор последовал, не желая оставаться в одиночестве, окруженный пристальными взглядами и недружелюбными вопросами. Он отхлебнул согревающего напитка и последовал за ангелом.

Лестница поворачивала и сужалась на каждой площадке; их комната была на самом верху. Она была тесной, с низким потолком и унылой мебелью в самых разных стилях, единственной общей чертой которой были общая усталость и скудость цветов.

Кровать казалась слишком мягкой, и Гектор уже знал, что она бугристая и скрипит.

— Отлично, — сказал его ликующий друг, которому пришлось наклониться, когда он подошел к стене, чтобы открыть маленькое приземистое окошко, из которого открывался вид на церковь и церковный двор, а за ними — на гигантский эстуарий вдалеке. Пурпурный свет исходил от его вод, пропитанных тенями облаков, которые плыли в лучах заходящего солнца.

— Великолепно, — сказал Николас, который в нетерпении рванул кружевную занавеску и полностью оторвал и ее, и шнурок, который удерживал ее на одном и том же месте в течение многих лет. Он стряхнул все это с себя, как надоедливую паутину, и снова изобразил дыхание. После того, как они устроились, он объявил, что перед едой они должны внести кое-какие предварительные изменения.

— Пожалуйста, Гектор, ляг на пол, предварительно сняв обувь и куртку. — В его голосе не было ни юмора, ни теплоты. Вместо доброты в нем звучала деловитая резкость, которой, Гектор был уверен, Николас научился за все годы общения с английскими врачами. Поэтому он сделал, как ему было сказано. Николас тоже снял обувь и, подойдя, уселся у него за спиной. Он поставил ноги в носках на плечи старику и обхватил длинными изящными пальцами его подбородок и череп. Он усилил хватку, и Гектора охватила паника, когда он понял, что его хрупкий позвоночник напрягся в крепкой хватке этого существа.

— А теперь, Гектор Рубен Шуман, я хочу, чтобы ты вспомнил и увидел, как впервые увидел прекрасное обнаженное тело Рахиль.

Гектор мгновенно увидел ее, увидел прежде, чем успел возмутиться этой просьбой, и в то же время Николас повернул его голову вбок и вверх. Раздался треск, похожий на пистолетный выстрел, когда твердые, как сталь, ноги-поршни ангела с силой оттолкнули тело Гектора от его головы. Затем Николас повернул тело в сторону, шея снова хрустнула, и белый тошнотворный свет ударил его, как поезд-экспресс. Николас запрокинул собственную голову назад и вцепился зубами в воротник своей рубашки. Он был похож на освежеванное животное. Все изгибы и выпуклости, присущие благородной человечности, исчезли, все тонкости выражения мгновенно испарились, мускулы скрутились узлами, а вены вздулись, как веревки для удушения. Его рот растянулся, неестественно обнажая ряды оскаленных зубов. Силы, которую он прилагал, было достаточно, чтобы свернуть шеи троим мужчинам. Неподвижные циновки и коврики в тревоге заскользили по грязному полу спальни, пока дергающиеся ноги пинали их. Гектор знал, что умрет, но не знал почему и сейчас. Почему именно так? Его ноги машинально дергались, когда правая задела ножку чугунной кровати, а левая пнула фарфоровую вазу, стоявшую под кроватью, отчего та соскользнула и разбилась о стену. Это было последнее, что он увидел и услышал, прежде чем волна глубокой черной тошноты накрыла его с головой.

Что-то двигалось между колебаниями и перекатыванием. Это было похоже на движение маятника, только нерегулярное и слабое. Он не знал, открыты у него глаза или закрыты. Белая призрачная жесткость могла быть по обе стороны от его зрения, сознания или жизни. Постепенно он почувствовал, что его пальцы на ногах пришли в движение, и белизна перестала быть далекой, стала приближаться и становиться обычной. Он смог разглядеть пейзаж за ней. На многие мили простиралось длинное плато, серо-коричневое, не нарушаемое деревьями. Тяжелое, плотное небо делало пейзаж сжатым и стационарным. Далеко-далеко он мог видеть неровное мерцание сияющих куполов, окруженных зубчатыми горами и ледяными пропастями. Как он сюда попал? В эту унылую, но экзотическую реальность. Он попытался пошевелить головой, но она словно онемела. Легкий бриз овевал его лицо; он пах морскими водорослями и корицей, океанами и несвежим детством. Трепещущий предмет двигался в ответ на бриз, который обдувал все вокруг. Когда он стих, предмет почти застыл. Это был самый светлый предмет во всей окружающей тьме. На нем были написаны слова. Были ли это слова, произнесенные у врат вечности? Легендарный свиток Апокалипсиса? Заявление об окончательной бестелесности? Он напрягся, чтобы расшифровать его и понять его значение, паря над огромным плато, желая, чтобы его внимание сосредоточилось на равнине и бесконечном расстоянии перед ним. Он медленно прочитал в темноте слова, которые мерцали и превращали смысл в бессмыслицу, и на мгновение это напомнило ему текст о муравьях, который он никогда по-настоящему не видел. Но когда его зрение снова прояснилось, он увидел, что это не каракули. Буквы теперь были такими ясными и четкими, как будто их выводил гениальный, но неопытный писец. Он снова попытался понять эзотерический смысл, который был написан в форме просьбы или приказа.

Прошло, наверное, несколько часов, прежде чем в комнате снова зажегся свет, и Николас сказал: «Ага! Наконец-то ты проснулся, я думал, ты собираешься спать вечно». Николас зажег еще одну масляную лампу, и в комнате воцарились порядок и логика. Гектор не стоял, но лежал на боку, его голова покоилась на подушке, а тело было укрыто хлопковым пледом. Он смотрел прямо под кровать, на дальнюю стену, где разбилась фарфоровая ваза. Это был тот самый пейзаж, которого он так боялся и о котором размышлял часами.

— Не пытайся пока двигаться, через мгновение я помогу тебе встать.

От легкого порыва бриза лампы задрожали, затем успокоились. Колышущаяся белизна вернулась. Это была маленькая табличка, написанная от руки, которая была привязана к краю кровати. Каким-то образом одна из веревочек оборвалась, и теперь она болталась на ветру. Он еще раз внимательно прочитал содержимое.

Пожалуйста гости не ставьте использованный ночной горшок под кровать, потому что от пара пружины ржавеют.

Николас поднял Гектора на ноги и подвел к уродливому, жесткому стулу, который на ощупь казался набитым кирпичами. Он держал одну руку на загривке Гектора, двигая его.

— Как ты себя чувствуешь, друг мой?

— Усталым. У меня такое чувство, будто я прошел много миль. Что случилось, почему я оказался на полу?

— О, просто отдыхал перед ужином. Ты голоден?

— Да, очень.

Ребенок и женщина в платье с оборками принесли к двери еду и кувшин темного пива. Они поели в тишине. Снаружи паб окутала ночь, отчего в помещении стало уютно, а остальной мир казался темным, холодным и далеким. Из-под пола донеслось несколько приятных звуков, говорящих о том, что они здесь не одни. Курица была приготовлена превосходно, овощи — восхитительны на вкус. Настолько, что Гектор решил, что это лучшее, что он когда-либо ел.

— Как, ты сказал, называется это место?

— Оллхаллоус на полуострове Ху. Оллхаллоус на краю света.

— Это лучшая еда, которую я когда-либо пробовал.

— Дело не в месте — твои чувства перерождаются. Это происходит перед нашим появлением во множественном числе, и сегодня ночью наш сон в этой маленькой клетке завершит процесс.

Зазвонил церковный колокол, и глаза Гектора начали непроизвольно закрываться.

— Время для деревянного холма, — сказал Николас.

— Какого холма?

— Деревянного холма в Бедфордшире.

— Ты раньше говорил о Кенте.

— Кровать. Bett, kleiner spatz[47].

За семьдесят лет никто не называл его так. Только его мать, это было так давно. Он встал, подошел к кровати, снял рубашку и брюки и забрался под холодные простыни. Через несколько секунд он заснул.

Николас мылся в комнате дальше по коридору. Он думал о своем радио и обо всех голосах, по которым он будет скучать. Это единственное, по чего он будет скучать. Он отнес лампу обратно в спальню и посмотрел на мужчину-мальчика, свернувшегося калачиком под одеялами. Сегодня, всю ночь напролет, он будет держать его, прижимая к напряженным точкам, и произнося псалмы освобождения: заклинания рассеяния. Затем песнь воссоединения.