Двор Кюлер-Бруннена выглядел заброшенным и пустым. Он был не убран и, казалось, утратил свои прежние размеры и власть. Ворота были не заперты, и по пути через двор Сирена, сама не зная зачем, быстро заглянула в конюшню. Там тоже все было по-другому, стало меньше. Именно большое и молчаливое присутствие Муттера было таким поразительно отсутствующим, как будто емкость этого места опустела на три четверти. Она слегка вздрогнула и направилась к двери, звоня в нее, пока та не открылась. Не благодаря своему новому механическому изобретению, а благодаря странной руке Тадеуша.

— Доброе утро, госпожа Лор, — вежливо поздоровался он и отступил в сторону, чтобы она могла войти.

— Спасибо, твоя госпожа дома? — Она, не задумываясь, приняла его статус слуги.

— Да, госпожа, я ее позову. — Тадеуш не выказал ни одного из тех новых ощущений, которые теперь бурлили в нем.

Сирена вошла в приемную и стала ждать, стягивая замшевые перчатки и осторожно проверяя, не запылилась ли ее продуманная небрежность. Она поняла, что что-то изменилось, как только услышала шаги подруги, спускающейся по лестнице. В них появилась какая-то новая легкость. Прежняя угрюмая тяжесть исчезла. Скорость, ритмичная поступь счастья. Ее инстинкты, восприятие и чувствительность остались нетронутыми, хотя Измаил их растоптал.

— Дорогая Сирена, я так надеялась, что ты навестишь меня.

Гертруда сияла тихой радостью, которая, казалось, убрала все напряженные складки и узловатые мышцы с ее гораздо более стройного лица и тела.

— Ты нашла Ровену?

Только это событие, подумала Сирена, могло бы вызвать такую заметную перемену в ее подруге. Внезапно некоторые морщины и углы вернулись, и изгнанные годы пробрались на лицо Гертруды.

— Нет. Нет, мы все еще ждем и молимся.

Сирена пересекла комнату и подошла к Гертруде, заключив ее в теплые и искренние объятия. Когда она сделала это, то увидела, что они не одни, и это заглушило ее чувства, заставив ее осознать это в середине объятий. В дверном проеме маячило долговязое, унылое присутствие сына Муттера. Сирена отступила от своей подруги и спросила: «Да?» Тон, которым это было произнесено, говорил о многом.

Тадеуш ничего не сказал в ответ, его взгляд метался между двумя женщинами и полом. Теперь Сирена стала более категоричной, отточенные нотки власти Лоров зазвучали в ее голосе.

— Спасибо, ты можешь идти.

Тадеуш воспринял это в полной мере и начал отворачиваться.

— Нет, — сказала Гертруда совсем другим голосом, который казался совершенно неуместным. Ее единственное отрицательное слово прозвучало с такой теплотой, что наполнило комнату и привело к полной отмене команды Сирены. Гертруда протянула руку в сторону и сказала: — Тадеуш.

После мгновения полного непонимания между ним и Сиреной, он пересек комнату и подошел к Гертруде, которая с любовью взяла его за руку и притянула чуть ближе. Выражение абсолютного недоверия и изумления на лице ее подруги было настолько сильным, что вызвало у Гертруды непроизвольный смешок, который она быстро перевела в речь, прежде чем он обидел.

— Моя самая дорогая Сирена, не смотри с таким шоком, ты не сможешь удивиться сильнее нашего. — Она бросила на Тадеуша быстрый взгляд, который был больше, чем поцелуй. — Мы и представить себе не могли, что из такого ужаса может вырасти столько радости, и так быстро. — Она протянула ему другую руку и перевела взгляд с его сияющих глаз на прекрасные холодные и загадочные омуты Сирены.

Женщины сидели, пока Тадеуш ходил за напитками, не как слуга и, конечно, еще не как хозяин дома, а как нечто среднее. Как только он ушел, Сирена спросила:

— Ты с ума сошла? Сын Муттера, крестьянский мальчик?

Гертруда даже не дрогнула, но в ее ответе была твердость и ясность:

— Более здравомыслящий, чем я когда-нибудь была. Он искренний и добрый, и кого еще волнует, откуда он родом?

— Но, Гертруда…

— Ты веришь, что Измаил происходил из более благородного истока? — спросила Гертруда.

Комментарий ударил Сирену, как пощечина. Выковав из потрясенного недоверия на ее лице болезненный шок, но только на мгновение, потому что она была готова защищаться, и проворный адреналин, которому так нравились элегантные коридоры ее острого ума, ускорился и забурлил в ней.

— Здесь нет никакого сравнения.

— Почему нет?

— Потому что… потому что Измаил пришел из другого мира и одурачил нас всех.

— Тадеуш меня не дурачит, он искренен.

— Я знаю, тебе хочется так думать, но что он на самом деле может тебе предложить?

— Любовь.

На этом разговор оборвался, потому что Гертруда безоговорочно выиграла первый раунд, и в дверях появился Тадеуш с подносом напитков. Гертруда настояла на том, чтобы он остался, и держала его за согнутую руку все время, пока наступало задушенное молчание после их громких глотков и объявления Сирены о том, что она уезжает на юг недели на две или около того.

После того как она в конце концов ушла, Тадеуш не знал, что сказать, поэтому командование взяла на себя Гертруда.

— Все в порядке, мой дорогой, она привыкнет к нам. Она забавная старушенция, немного придерживающаяся официальных обычаев Фатерланда. Но у нее золотое сердце. На это потребуется время, вот и все.

— Я не хочу становиться между тобой и твоей лучшей подругой, — сказал он.

— Не волнуйся, между нами бывало и похуже. Когда она узнает тебя получше, мы все станем друзьями.

Тадеуш сильно сомневался в этом, но промолчал, когда Гертруда обняла его за плечи и повела обратно к недопитым напиткам.

Снаружи Сирена кипела от злости.

— Как она посмела, как она посмела! — громко кричала она, несясь к собору, куда она велела шоферу подогнать машину, чтобы забрать ее. Как она посмела сравнить то, что было между ней и Измаилом, и это безумное увлечение сыном-идиотом Муттера. Какую жизнь она теперь могла прожить? А как же Ровена, неужели она забыла о бедном украденном ребенке, пока целовалась и ворковала с этим болваном?

— Я сдаюсь, — сказала она достаточно громко, чтобы заставить прохожих обернуться.

Когда она подошла к парадному входу, машины там не было, поэтому она принялась расхаживать взад-вперед, ожидая. Она никогда по-настоящему не замечала, как неуместно выглядит собор под палящим солнцем. Как нелепы его европейские пропорции на этой огромной первобытной земле. Глупость и чудовищное высокомерие отцов города, включая ее собственного, которого она так нежно любила. Она снова подумала о Марэ и пожалела, что его сейчас нет рядом. Она должна увидеть его, поговорить с кем-то, у кого хватило бы ума разделить с ней растущее смятение и разочарование во всем. Подъехала машина, и, отругав водителя, она вернулась домой, молча путаясь в гневе и нелепой зависти.

После мучительного визита к Гертруде она еще больше прониклась желанием посетить Марэ и славный юг. Ей следовало пригласить его к себе домой много лет назад. Особенно после того, как она узнала о смерти его молодой жены. Если бы она встретилась с ним сейчас, они могли бы говорить о боли на равных. Ей хотелось снова взглянуть в лицо этому искреннему мужчине и объяснить страдание, что росло между ее сердцем и глазами.

Она хотела провести какое-то время в необычной теплоте и харизматичной мудрости Марэ. Он, возможно, был единственным человеком на свете, который мог возродить или оживить ее веру в человечество. Она знала, что он все еще в Южной Африке и работает, потому что в прессе появилась информация о краже его книги. Об этом даже сообщили по радио. Ничто не могло удержать ее здесь. Она должна была привести в порядок свои семейные дела, назначив Талбота руководить ими на время своего короткого отсутствия. Было мало шансов, что он откажется, об этом говорили его неуверенные трепетания ресниц. Внезапно ее осенила быстрая и простая догадка. «Боже мой, я мыслю, как Измаил», — чуть было не сказала она вслух. Но, возможно, это тоже было частью его неохотного дара ей, впрочем, скорее добытого, чем дарованного.

Она доберется до мыса самолетом или поездом. Это займет столько же времени, сколько доставка письма. Ей нужно больше узнать о дереве и снова разрешить этому необыкновенному мужчине войти в свое сердце и разум.

Трехмоторный самолет ожидал после первого же запроса. Талбот сделал это возможным, как она так упрямо предсказывала. Бело-красный Фоккер F.12[8] гордо возвышался на посадочной полосе. Он возвышался под углом в пятнадцать градусов из-за больших неубирающихся передних колес, заставлявших его отполированное прямоугольное тело устремиться в небо, словно ему не терпелось покинуть сковывающую землю и обнять верхние бризы. Сирена попрощалась с Талботом у трапа и поблагодарила его, поцеловав в счастливую щеку. Внутри самолета было три металлических откидных сиденья, которые можно было превратить в кровати. В их дизайне было что-то пугающе хирургическое. Одно из них подготовили для нее, добавив подушки и клетчатое одеяло, чтобы создать атмосферу домашнего уюта. Одна из личных деталей от Талбота, подумала она и улыбнулась. Она оглядела отделанный ореховым деревом салон с маленькой кухней и баром в задней части. Она была единственным пассажиром. Два пилота занимались подготовкой к взлету, в то время как стюардесса относила продукты на крошечный камбуз. Сирена устроилась поудобнее как раз перед тем, как двигатели, захлебываясь, заработали.

Все, что находилось в тонком металлическом ящике, трепетало и сильно дрожало. Теперь она поняла, почему сиденья были так стоически функциональны. Ее сомнения по поводу предстоящего путешествия всплыли на поверхность, когда ее безупречные зубы застучали в прекрасной голове, и только что сорванные цветы, свесившие головки из крошечной настенной вазы, запрыгали вверх-вниз, пытаясь вырваться из своего элегантного заточения. Еще одна маленькая деталь от Талбота. Самолет прыгнул вперед и понесся галопом по взлетно-посадочной полосе, взмывая в поющее голубое небо. Когда он протиснулся между низкими клубами облаков, тряска прекратилась, и цветы со вздохом снова стали украшениями, пока самолет скользил по мягким грудям поднимающегося воздуха. Земля внизу развернулась, открывая свое великолепие, когда они накренились и обогнули огромный и вечный полог Ворра. Если смотреть на него сверху и под таким острым углом, то можно было увидеть сложность и глубину его древнего объема.

Сирена прильнула к иллюминатору, желая увидеть больше. Сверкающий Фоккер снова повернул, солнечный свет отполировал его крылья, лес исчез, и темная тень Ворра скользнула к горизонту позади них — они повернули на юг. От пейзажа, который открылся перед ней и потек вперед, захватывало дух — великолепные сломанные переливы цветов и бескрайние горные просторы с далеким мерцанием пустыни на востоке; все это было собрано вместе и поддерживалось самым чистым светом, который она когда-либо видела. Ей было трудно удержать все это в голове, так много места и дистанции. Земли, которая простиралась на несколько дней пути. Она могла сравнить это только с эхом выстрелов, разносящимся от гор к равнине в те ранние годы сафари. Но это было больше. Солнце прорезало отверстия и высветило изрезанную местность. Стада антилоп гну и газелей пробегали в тени; реки и озера сверкали и перемигивались на сухой охряной земле; галлоны солнечного света омывали кабину и танцевали под жесткими верхними крыльями. Огромная радость охватила ее сердце и очистила последние оставшиеся там тени. Слезы навернулись у нее на глаза, и она начала тихонько всхлипывать, когда стая огромных птиц пронеслась с наветренной стороны далеко под черными неподвижными крыльями самолета.

В конце концов, она заснула, когда сумерки лишили небо последних красок. Перемещения между видениями, сном, посадками и дальнейшими часами созерцания великолепных пейзажей бросили ее в глубокий, роскошный визуальный мир, в котором она чувствовала себя погруженной и расширенной. Стюардесса принесла ей кофе и бренди и раздвинула плотные вышитые шторы. Внутрь проник косой голубой свет.

— Два часа, мадам, — сказала она.

— Да, — радостно ответила Сирена.

Она почувствовала разницу в воздухе, как только спустилась по металлическим ступенькам самолета к ожидавшей ее машине. Тридцать минут спустя она остановилась у низкого, слегка обшарпанного деревянного здания в колониальном стиле. У входа стоял краснолицый мужчина в старомодном костюме сафари, который улыбнулся, увидев ее. «Добро пожаловать в Трансвааль и Дом Шакари. Я Вольфганг Штайпль, друг герра Марэ», — сказал он.

Внезапно она поняла, где находится, и ее старая слепая память об этом месте проскользнула сквозь визуальную структуру дома, придав ему солидность, смысл и ассоциативность. Она уже останавливалась здесь раньше, когда была ребенком. Запах этого места ворвался в нее и оттеснил на второй план облупившуюся краску и грязные окна.

На следующий день Штайпль повез ее за сорок миль к небольшому городку, где Марэ решил пожить некоторое время.

— Я думаю, вы знаете нашего знаменитого друга уже много лет, — сказал он с акцентом, который ей очень понравился.

— Да, герр Штайпль, с самого детства.

Они поболтали о Трансваале и мысе, об общих друзьях и завтрашнем путешествии, которое должно было состояться ближе к вечеру, когда утихнет палящее солнце. Прямо перед тем, как они прибыли в Уотерберг, он задал вопрос другим тоном.

— Сколько времени прошло с тех пор, как вы в последний раз встречались с добрым адвокатом?

— Слишком много, я не видела его с похорон отца, — задумчиво сказала она. Автомобиль с брезентовым бортиком безостановочно подпрыгивал на неровной дороге.

— Возможно, вы обнаружите, что он сильно изменился, — сказал Штайпль осторожно для такого откровенного человека.

— О, время меняет нас всех, — сказала она, глядя через вздыбленную местность на огромное плато, которое поглощало лучи заходящего солнца.

Штайпль оставил ее на ступеньках белого деревянного дома, казавшегося розовым в сумерках. Улыбающийся молодой человек, чья черная кожа тоже была странно розовой, держал ее сумки, пока Штайпль уезжал. Марэ предупредили, что она приедет. Теперь ей оставалось только ждать. Гостевой дом обычно использовался для приезжающих участников сафари — он находился в верхней части окружавшего дом парка и почти пустовал. Сезон еще не начался. Погода все еще была ненадежной, сезон размножения почти закончился. Она сидела прямо на веранде, за сеткой от мух, чтобы спастись от москитов, которые поднимались с болот, а также от мотыльков и жуков, которые хотели попробовать искусственное освещение. Она сидела и ждала с закрытыми глазами.

Справа послышались торопливые шаги. Она не была уверена, что это он, пока он не поднялся по широким белым деревянным ступеням. Он увидел ее, слегка прикрытую сеткой от мух.

— Сирена, — сказал он, открывая дверь, и она открыла глаза.

Он действительно «сильно изменился»: перестал быть тем мужчиной, которому она хотела отдать свое сердце. Твердость его уверенности исчезла, яркость его харизмы изменила цвет и потускнела. Казалось, он утратил ту жизнерадостную отчужденность и резкую отстраненность от мира, которые придавали ему таинственность.

Их места заняли сомнения, неловкость и что-то еще, что она не смогла определить за долю секунды до того, как они обнялись.

Она чувствовала его кости сквозь когда-то элегантный светлый костюм.

— Моя дорогая, как чудесно, что ты приехала. — Он предложил ей руку точно так же, как делал это раньше, когда она была слепой. Она взяла ее и пристально посмотрела ему в глаза. Неужели он забыл их последнюю встречу на похоронах ее отца и все, что они говорили о том, как она приобрела зрение?

Внезапно вопрошающая сила в ее глазах заставила его замереть на месте, и он потрясенно посмотрел на нее, пытаясь найти в ее взгляде скорее ответ, чем вопрос, пытаясь привлечь внимание своим великолепием и теплотой. Теперь сила искала его, прямо излучаясь наружу и освещая часть тьмы, скрывавшейся за его съежившимися радужками. Через секунду она увидела шрамы от запутанных повреждений и сияние, похожее на наскальные рисунки, нацарапанные на стене, которые когда-либо видел только неофит, ползущий по ритуальному туннелю с горящим факелом в руке. Но там никогда не было неофита. Только он постоянно читал эти мерцающие знаки. Что-то в нем заставило резко вздохнуть, и она не знала, было ли это реальным или воображаемым. Они оба были парализованы, не сводя глаз друг с друга, стоя на пороге гостиной, пока слуги осторожно проходили мимо.

Она разрушила чары, или, скорее, допрос теней.

— Оом Эжен, может, нам войти?

Он не произнес ни слова, когда давление его тела ответило ей, и они скользнули к плетеным стульям с высокими спинками, украшенным шкурами прекрасных животных. Она разрешила своему взгляду вернуться и посмотрела на поверхность мужчины. Марэ улыбнулся и сказал:

— Расскажи мне о своей жизни, Сирена, расскажи мне о том, чем ты занималась в великом темном сердце.

В течение следующих двух часов они обменивались историями о чудесах и боли. Наконец-то она смогла поговорить с ним об Измаиле. Признаться в своем падении, вызванном его чарами. Она никогда не говорила об этом ни с кем, даже с Гертрудой. Она «видела» только то, что хотела, и это сделало ее еще более слепой, чем раньше. Она позволила себе словесно уравновесить и выплеснуть иронию восприятия на стадию откровения и предательства. Но прилив грусти, которая в последнее время так сильно переполнял жизнь Сирены, казался всего лишь тонкой струйкой по сравнению с отношениями с ее другом. Она и представить себе не могла, как сильно пожевала его жизнь, подтачивая основы надежды. Она хотела поговорить о его статьях про бабуинов и о фрагментах, которые ее брат перевел для нее из Die Huisgenoot[9]. Журнал ежемесячно выходил большими тиражами, у ее отца была пожизненная подписка. Она, конечно, не читала бегло на африкаанс, но немного понимала. Гениальная и потрясающе оригинальная работа Марэ Душа Белого Муравья глубоко взволновала ее. После второго прочтения она нашла в Эссенвальде школьную учительницу, которая могла перевести и прочитать ей книгу, поскольку редкие визиты брата были слишком недостаточны для ее аппетита. То, как Оом Эжен рассказывал эту историю и разбивал вдребезги вопросы сознания, было абсолютным наслаждением. Звучные слова пробудили в ней глубокие и значимые мысли. После третьего занятия хорошо оплачиваемая учительница настояла на том, чтобы прочитать всю книгу на африкаанс в оригинале, заявив, что в переводе не хватает некоторых ритмов и звуков этого уникального языка. Она не возражала, потому что в те мгновения, когда произносились бессмысленные слова, она слышала, как вздымается вельд и гремят пушки с гор на равнину. Она слышала свое детство. Но больше всего она слышала его.

— Я прочитала твой трактат о белом муравье, — вырвалось у нее.

Зачатки счастья, появлявшиеся на его лице во время их разговора, исчезли.

— О, — сказал он упавшим голосом.

Она знала почему. Газеты были полны этим. Выдающийся европейский интеллектуал похитил его мудрость.

— Конечно, вся эта неприятная история с презренным Метерлинком уже позади и закончилась?

— Это далеко не так.

— Но все знают, что он украл твою работу, — настойчиво сказала она.

— В этой стране — да. Но за границей никто никогда не слышал об африкаанс, кроме голландцев и британцев, и они знают его только как язык врагов. Никому нет дела до безвестных дилетантов, предпочитающих говорить и публиковаться на языке африканских скотоводов. Нет, гораздо лучше поверить заслуженному поэту, который говорит цивилизованным голосом.

— Но, Оом…

— Просто Эжен, пожалуйста, мы оба уже слишком взрослые для детских имен, — прервал он, и она впервые услышала в его голосе уксус, часть которого выплеснулась в ее сторону. — Я устал от всего этого дела, он может забирать всю славу. Он может дописать мою книгу, если захочет. Я потерял к ней интерес, несмотря на взрослых мужчин. А муравьи могут сами о себе позаботиться.

Железо в его голосе тонуло в бездне отчаяния. Она положила ладонь на его руку так нежно и нерешительно, как он всегда предлагал ей свою. Она почувствовала, как напряглись его мышцы от легкого прикосновения. Отстранилась. Это было не против нее. Это было против всего, что отвергало предложенную им мудрость и мудрость муравьев.

Слуги бессмысленно двигались по комнате, их движения усиливали напряженность возникшей перед ними дилеммы, парализуя неловкость. Марэ откашлялся и потер руку, Сирена откинулась на спинку стула.

— Ты помнишь, как впервые попытался помочь мне видеть? — спросила она тоном, который удивил их обоих. Марэ принял изменение в направлении разговора и воспользовался этим, чтобы отмахнуться от серости в своих глазах.

— Да, мы использовали гипноз.

Она оживилась, услышав его описание их совместного приключения, и внесла его яркость, как авангард в меняющийся прилив их следующего разговора.

— Я думаю, что это помогало мне понимать в течение многих лет таким образом, который я никогда не смогу объяснить.

— Действительно, я удивлен, — сказал он, возвращая себе место в праздновании их компании.

Она заметила произошедшую в нем перемену и замкнула круг в надежде на подобное будущее.

— Как ты думаешь, мы могли бы попробовать это снова завтра?

На мгновение он, казалось, смутился.

— Ты имеешь в виду гипноз?

— Да, но на этот раз я бы хотела, чтобы ты спросил меня о слепоте.