Мета спала на лестнице и пряталась от всех. После того, как останки Муттера унесли, она стала перемещаться по комнатам Кюлер-Бруннен, никогда не задерживаясь в одной и той же комнате дольше, чем на несколько часов. Она пряталась, когда Тадеуш приходил поговорить с ней. Она спряталась во время единственного визита матери и пряталась от полиции. Ей не нужно было прятаться от Гертруды, потому что Гертруда не могла ее видеть. Даже когда она лежала на лестнице или рыдала в той же комнате, смирившись с уникальной неспособностью хозяйки ее увидеть. Но в основном она была одна. Гертруда рассказала семье и полиции, что Измаил застрелил Муттера, а затем убежал. Сначала полиция не поверила ей, будучи убеждена, что преступник был казнен за несколько часов до этого. Только после ее непрекращающихся требований они откопали деревянную голову в маске и сняли с головы покров прежде, чем известь успела нанести какой-либо серьезный ущерб. Это была не голова Измаила Уильямса. Действительно, один из копателей узнал в окровавленном предмете человека по фамилии Кранц, тюремного охранника, который на той неделе добровольно вызвался исполнять обязанности палача. После шокирующего и унизительного открытия они вернулись, чтобы задать Гертруде еще несколько вопросов, а затем начали облаву во всех кварталах и крысиных норах города.

После того, как они ушли, Гертруда пробежала по пустому дому, стуча босыми ногами по деревянному полу, зовя Мету и говоря ей о ее безопасности и о том, что ее никогда не обвинят и что никто никогда не подумает, что она виновна в этой ужасной ошибке. Мету не волновали ни власти, ни закон. Они были ничто по сравнению с тем, чего это стоило ее семье, и с выражением глаз ее отца, которое она никогда не видела, но которое ей снилось каждый раз, когда закрывала глаза. Правда заключалась в том, что старик так и не понял, что его ударило. Град пуль и разлетевшаяся вдребезги дверь закружили и затуманили его сознание, так что он умер, сжав кулаки и злясь на то, что так и не смог задушить негодяев, кем бы они ни были. Когда он угасал, на него снизошло крошечное успокоение: голос его любимой дочери позвал его откуда-то издалека.

По ночам Мета выходила на кухню, чтобы попить холодной воды из старого железного насоса, который подключался непосредственно к колодцу. Она уже несколько дней ничего не ела, и голод и мучительное недосыпание начали брать с нее дань. Румянец и округлость исчезли, яблочный цвет лица и широко раскрытые счастливые глаза потускнели. Она менялась в своем одиночестве и голоде. Она использовала боль в своем сжимающемся животе и ноющие конечности, чтобы еще глубже вогнать гвоздь мести. Раньше его там не было, но теперь его горькое железо имело привкус крови, и холодное сопротивление вселяло в нее надежду. Она не собиралась умирать в этом доме, не собиралась умирать от разбитого сердца и позволить своим врагам сбежать. Она собиралась измениться, разделиться и превратиться во что-то другое. Вода и лестница сдерживали отчаяние. Их равнодушная твердость и холодность высекали из ее мягкости углы, которые заостряло чувство голода. Этот процесс начался без ее ведома, помимо ее воли. Но теперь в него была вовлечена вся она. То, что когда-то было ее сияющим оптимизмом, было схвачено и заковано в грязную форму, которая лелеяла скудную пустоту ее страсти. Мрачная лестница была мстительной литейной формой, и Мета преобразилась под ее жестким давлением.

Тадеуш приходил сюда через день, но даже он не смог найти Мету. Он осмотрел выскобленный пол в том месте, где умер его отец, где его убил человек, к которому он когда-то испытывал некоторую симпатию. Гертруда оставила Тадеуша размышлять в комнате с разнесенной на куски дверью, и его скорбь всегда была омрачена чувством вины. Он знал, что это произойдет. Его отец умер в одном из обведенных красным кругов, которые он нацарапал на календаре после предсказания, данного ему на том мрачном складе. На самом деле он не понял предсказания, но все равно сделал расчеты. Но он никогда не думал, что все так обернется. Он следил за тем, чтобы не появились признаки болезни или переутомления. Он навещал отца в конюшне и, когда старик не смотрел на него, проверял все на прочность: вешалки над головой и неправильно расставленные инструменты, а также надежность и исправность колес повозок. Он даже пристально вглядывался во вращающиеся глаза лошадей, выискивая признаки безумия, скрывающегося за их спокойным безразличием. Как он мог ожидать убийства, тем более от собственной сестры? Шоком было то, что это произошло здесь, в безопасном доме госпожи Гертруды, доме, который всегда был символом доброты и стабильности для его семьи. После своего короткого бдения он возвращался в холл, где Гертруда встречала его и предлагала чай или кофе. Поначалу их разговоры были натянутыми, но с практикой они стали более свободными. Каждый раз они говорили одно и то же, почти одними и теми же словами. Он спрашивал о Мете, и она отвечала, что ничего не изменилось. Он деликатно расспрашивал о ее дочери Ровене, и она ценила его заботу, которая потрясала ее своей искренностью. И она объясняла, что новостей не было, что было актом повторения, устройством, которое держало ежедневный ужас и боль подальше от того, кем она должна была быть для других. Она говорила это механически. Слова были в состоянии сохранить ее официальность, если другие слушали. В своем святилище уединения она ежечасно переживала, пытаясь преодолеть разрыв между собой и ребенком, пока не заливала белыми слезами и янтарной кровью свою постель и одежду. Ей было легче рассказывать о своих идеях о внешнем мире. Чтобы унять свои страдания, она снова и снова прокручивала в голове подробности убийства Муттера и бегства злоумышленника. Муттер и не подозревал, что летающий пистолет, который разорвал его на части, находился в руках его дочери, ее доверенной, но невидимой служанки. Тадеуш был сбит с толку и не мог вымолвить ни слова, пока теребил робкими нервными руками шляпу, сидевшую у него на коленях. Эти ритуалы становились все более важными для них, и ни один из них не задавался вопросом, почему. Тадеуш стал единственным контактом Гертруды с внешним миром. Он сразу же взял на себя некоторые обязанности отца. Особенно это касалось лошадей, которым очень не хватало прикосновений и запаха старика. Спрятавшись за кружевной занавеской, Гертруда наблюдала, как он работает в конюшне. Вид и осознание того, что он здесь, вселяли в нее уверенность.

Гертруда была в отчаянии. Ровена все еще не была найдена. Но Измаил был жив. Она должна была рассказать Сирене, но как та отреагирует?

Конечно, Сирена приехала, как только услышала о похищении Ровены, и настаивала на том, чтобы Гертруда вернулась в ее дом и осталась там. Гертруда отказалась. Она объяснила, что ей нужно быть в своем собственном доме на случай возвращения Ровены. Но дело было не только в этом; она также тосковала по Мете, и ей нужно было снова и снова прокручивать в памяти эту мерзкую сцену, стоя на том месте, где это произошло, в ее доме. Ничто не могло отнять это у нее.

Сирена тоже была в шоке. Она была свидетельницей казни Измаила Долговязым Адамом, видела, как он умер, и позволила себе немного горя. А потом обнаружила, что это была очередная уловка, коварная подмена, и что он жив и снова смеется над ней и над всем остальным миром. Ее недоверие соответствовало только ее ярости, и Гертруда не хотела разделять с ней ни того, ни другого. Было и что-то еще, растущая тень между ними, словно их разделяла какая-то часть Измаила или что-то еще. Она пришла к выводу, что, возможно, это чувство было в ней всегда и исходило от странного и великолепного сердца Сирены. Разве не бывает так, что сильные чувства всегда требуют противовеса, параллельного, если не прямо противоположного? Гертруда всегда чувствовала некоторую неприязнь в своей ближайшей подруге. Сначала это была трудность от ее знакомства с Измаилом. Это чувство проявилось и при рождении Ровены, и теперь она почувствовала, что оно снова появляется. Гертруда была единственной свидетельницей того, что Измаил выжил, и это каким-то образом делало ее причастной к его обману. Она боялась, что Сирена размышляет о своей боли и воспринимает Гертруду как рамку, в которой та хранится. Богато украшенную рамку, в которой всегда была какая-то часть Измаила, которую она никогда не видела. Может быть, даже его искренняя часть, если кто-нибудь вообще мог в это поверить. Посещения Тадеуша стали для нее важными. Этот добрый молодой человек был надежным защитником от беспорядочного насилия, которое, казалось, вот-вот разразится и заполнит ее жизнь. Он также разделял ее печаль, никогда не сравнивая ее со своей собственной.

Во время последнего визита Тадеуша она неожиданно рассказала ему больше, чем когда-либо прежде, и больше не боялась последствий.

— Мета все еще здесь, иногда мне кажется, что я вижу ее краем глаза. Я все еще разговариваю с ней. Ты знал об этом?

— Нет, госпожа Гертруда, — сказал Тадеуш, когда они оба стояли в холле, оглядывая сверху донизу пустую лестницу.

— Что ж, я верю, что она здесь.

— Да, мэм. Но я не знаю, где она может быть, мы оба обыскали дом. Уже дважды.

— Ты считаешь меня неуравновешенной, Тадеуш?

Он посмотрел на пол и свои большие ботинки, стоптанные и часто чинимые.

— Не было бы ничего удивительного, если бы я была.

— Да, мэм.

— Так много ужасных событий, одно за другим. Их достаточно, чтобы свести с ума любого. — Она посмотрела на него, губы ее дрожали, горло сжалось, внутренности превратились в песок и капли. И вдруг он показался ей другим. Стоящим в другом месте. Он был самым необычным, не похожим ни на кого из тех, кого она когда-либо знала. Он был самым обычным человеком, которого она когда-либо встречала, несмотря на его странные, неловкие руки. Пугающая быстрота этого открытия застала ее врасплох. Она никогда не понимала нормальности, и теперь это нахлынуло на нее. Не как утомительная, хамская поверхностность, как она всегда подозревала. Но как успокаивающий прилив тепла. Как такое могло быть? В это мгновение все открылось. Она снова посмотрела на высокого сутулого молодого человека, который теребил в смущенных руках свою помятую фетровую шляпу. Он был сыном своего отца, но без его широты и солидности. Вместо этого в нем чувствовалась гибкая заботливость, как у стройного деревца, растущего в дупле дуба. Длинная челюсть и нос, и уши, предназначенные для слушания. Его карие глаза были такой же формы, как у Меты, и в них тлела доброта, которая когда-то так освещала выражение ее лица. Гертруда никогда раньше по-настоящему не разглядывала его, и она обнаружила, что ей он нравится. Ясность этого заставила ее покраснеть и пошатнуться. Он был полной противоположностью Измаилу во всех отношениях. Казалось, он ничего не хотел и предлагал свою помощь застенчиво, как дорожка или молитвенный коврик.

— Я не думаю, что вы сумасшедшая, — сказал он, продолжая разглядывать свои ботинки и не замечая вспыхнувшего интереса в ее глазах. — Это благодаря вам мы все остались в здравом уме. — В его голосе послышался крошечный треск, и он прочистил горло, чтобы собрать себя воедино и загнать обратно эмоции, которые накапливались под ним.

Она увидела его бедственное положение и действовала, не задумываясь и не произнося ни слова. Она пересекла разделявшее их пространство, взяла у него шляпу, повесила ее на вешалку в прихожей и взяла его руки в свои. Никто никогда так не делал, никто никогда не держал их. Даже его мать, которая помогала ему умыться и одеться, когда он вернулся после перемены рук. Гертруда схватила их, и, пока он не знал, что делать, она целомудренно прижала их к теплу своего лона. Он мгновенно и всепоглощающе влюбился в нее. Он не смел пошевелиться. Слезы спешили сформировать в мощный гейзер внутри его неуклюжего размера, и он боялся обидеть ее из-за не по-мужски выраженных эмоций, боялся, что его прикосновение может оскорбить ее, даже случайное касание тыльной стороны его пойманных лап. Но больше всего он боялся, что его реакция разбудит его от сна, в котором он сейчас находился, и отбросит его прочь, в реальность, где вообще ничего нет. Ведь это, несомненно, был сон, чем же еще это могло быть? Он поднял глаза и она склонила свое улыбающееся лицо, чтобы встретить его взгляд на полпути. Это было все, даже слишком многое, и оно снова удвоилось, и он потерялся в ней навсегда.

Мета слышала, как они замерли на лестнице. Слышала, что они молчали и не двигались внизу, в холле. Она не осмелилась прокрасться вниз, чтобы посмотреть, в чем дело. Ей хотелось просунуть голову между перил и посмотреть на них сверху вниз, но вместо этого она прижалась лбом к полированному дереву пола и вдавила в него ухо, пытаясь ощутить дом и убедиться, что им ничего не угрожает. У нее больше не осталось страха за себя; он не израсходовался, но преобразился: сжался, чтобы закалить ее решимость.

Гертруда придвинулась ближе; она развела его руки и обхватила ими себя, вжимаясь в его крепкие объятия, склонив голову на его бьющуюся грудь. Он обнял ее и почувствовал, как ее вес уступает его рукам, сила наполняет их уверенностью, которой у него никогда не было прежде. По всему дому проходили различные уровни трансформации, разные вибрации касались старых стен и заставляли их перешептываться. Они содрогались между собой и в маленьком компактном теле Меты, лежащей наверху.

Они спали вместе, не занимаясь любовью, — или, лучше и точнее сказать, любовь заставляла их находиться вместе без каких-либо сексуальных контактов. Они обнимали друг друга, полностью одетые, в самой необычной постели, где слезы и объятия связывали их в безмолвном союзе. Изнеможение и облегчение сплели их воедино, так что, когда сон и удивление, бодрствование и дремота сменились друг другом, они стали единым целым. На рассвете возникло новое существо.

Мета все это видела. Сначала, когда напряжение спало, она наблюдала за происходящим с лестницы, а затем, без тени вуайеризма, на цыпочках подошла к двери спальни, чтобы ощутить алхимию, которая сладко бурлила внутри. Тяжкое бремя свалилось с ее ноющих плеч в тот самый момент, когда она стала невидимой для Тадеуша. Потому что с их союзом исчезла одна из последних составляющих ее мирской ответственности. Доброжелательность сорвалась с привязи. В сиянии, которое лилось из тихой комнаты, она освободилась от той огромной ответственности, которая так долго правила ее сердцем. Теперь о Гертруде мог заботиться ее брат. Очевидно, у него это получалось намного лучше, чем у нее. Вся забота, которая требовалась для тех, кем она так дорожила, теперь принадлежала ему. Он внезапно стал таким сильным в этом, и ее гордость за него разорвала пуповину, которая связывала их род. Именно на ковре у двери она преобразилась. Свернувшись калачиком, она превратилась из непрозрачной в полупрозрачную, затем в прозрачную, ее мягкость превратилась в ясность, которая не имела ничего общего с эмоциями и видениями, которые управляли ее предыдущей жизнью. Эти болезненные качества превратились в нечто большее: безымянную силу, которой в равной степени были наделены все те, кто любил ее и оскорблял. Демоны и ангелы столкнулись друг с другом, и она оказалась в эпицентре столкновения, где безмолвно выковывается возвышенное знание.

К рассвету она уже мылась на нижнем этаже. Тихо напевая себе под нос под струями теплой воды. Зная, что ее задача в этом мире определена. Теперь, когда брат защищал Гертруду, она было свободна найти Ровену, по-своему. И она знала, где и как искать. Она стояла, завернувшись в большое полотенце, от нее шел пар, и весь страх и трепет, наполнявшие этот ужасный склад, рассеялись. Ее зубы были спокойны, цель пела.