Прежде чем отец Тимоти ступил в пасть дома Морских Людей, он взобрался на высокую скалу, чтобы посмотреть на них сверху вниз и кое-что понять о планировке и занятиях их вселенной. Огромная масса Ворра и бескрайнее море соединялись извилистой змеей реки, и племя жило там, в устье эстуария, их хижины и храмы были похожи на множество неровных и сломанных зубов по обе стороны расколотого рта. Правый берег предназначался для жилья, еды и рыбной ловли, левый — для молитв, хирургических вмешательств и изоляции. Он наблюдал, как приходят и уходят люди, вдыхал запах рыбы и благовоний, труда и необычности. Когда он входил к ним, он делал это боязливо, подняв ящик над головой и произнеся слова приветствия, которые он выучил. Он сказал, что пришел к священному. Он сказал, что ему велела прийти юная величественная девочка по имени Модеста. Он сказал, что ящик предназначен для Одногоизуильямсов и только он должен открыть ящик после его долгожданного возвращения.

Морские Люди поблагодарили его и угостили рыбой и утешением. Он рассказал историю Модесты. Его подбодрили рассказать о ее снах и своих видениях, и, когда они поверили, его пригласили поговорить с Тайк. У нее не было времени на Людей Без Вещества, она находила их обесцвеченную анемичную кожу отталкивающей и неестественной. Им здесь было не место.

Но этот принес награду в своем рту. Что-то было внутри его пустоты и поплыло к ней и, возможно, к Одномуизуильямсов. Могла ли девочка, о которой он говорил, быть священной Ирринипесте, вернувшейся к жизни?

На Тайк произвело впечатление то, как он держал ящик, и не хотел отдавать никому, кроме самого священного. Она могла бы забрать подарок в любой момент, оторвать его руки от ящика, но в его хилой воле и незначительных действиях было предсказание. Подобные вещи, однажды воспринятые, никогда не должны оскверняться насилием, каким бы слабым или отвратительным ни был их носитель. В ночь луны кальмара она расспросила Юуптарно, который переводил слова маленького белого человека. Она хотела знать, насколько точен их смысл и насколько Юуптарно высказывал свои догадки. Когда она была удовлетворена, она приказала своим неофитам связать белое существо и спрятать его под своей кроватью. Она буквально хотела спать на этом деле.

Утром его вытащили и выкупали в море. Ящик поставили рядом с местом его омовения. После того, как его очистили, на его шею надели поводок с ошейником из акульих зубов и отдали Тайк. Она считала это необходимым, потому что Людям Без Вещества нельзя доверять, и она не хотела, чтобы непредсказуемое животное находилось достаточно близко к Одномуизуильямов, чтобы причинить вред или увечья. Она продемонстрировала удушающий эффект ошейника, когда он все еще стоял в море, и несколько капель крови попали в теплые водовороты, которые хихикали у его лодыжек. Юуптарно объяснил, что теперь ему разрешена аудиенция с Однимизуильямсов и что он должен вести себя тихо и почтительно, и что Тайк, которая держит его на другом конце поводка, не потерпит никаких проявлений неуважения. И что любые признаки угрозы или насилия, словом или делом, по отношению к священному, будут устранены сильным рывком поводка, который остановит его и в конце концов снесет ему голову. Когда стало ясно, что он понял, ему разрешили взять ящик и медленно идти за Тайк и ее труппой к ярко раскрашенной хижине. Внутри его глаза напряглись и заслезились от темноты и зловония, но в конце концов привыкли к атмосфере. Тайк подтолкнула его вперед и отодвинула в сторону небольшой лоскут из веток и переплетенных водорослей, открывая щель окна. Свет падал прямо на раскрытые руки священного. Отец Тимоти вздохнул с облегчением, увидев, что они в полном порядке. Вздох, который был быстро подавлен, когда щель полностью обнажила фигуру Одногоизуильямсов. Кисти рук и плечо были человеческими, но они были помещены в неглубокую чашу. Ноги исчезли, как, впрочем, и голова. От шеи отходил только перекошенный мешок, который свисал без костей и раскачивался, как торба под мордой лошади. Несколько крупных вен, нервов или артерий обвивали его снаружи, как древние виноградные лозы. Руки сделали еще один жест в его сторону, прежде чем мир стал черно-белым, его вырвало, и он потерял сознание.

Когда он очнулся, Тайк была в ярости: этот акт неуважения едва не стоил ему жизни. Действительно, через несколько секунд после того, как он потерял сознание, она дважды обмотала поводок вокруг своей руки. Только поднятие рук священного спасло его от смерти. Когда Тимоти, наконец, пришел в себя, ему разрешили подарить ящик. Внутри оказалась колония спящих муравьев, которые мгновенно ожили. Священный почувствовал их на своей коже и внутри себя, и они ползали, копошились, сшивали и выводили свои длинные и сложные послания. Словно Модеста шептала священному в ухо, которым он больше не обладал. Тайк внимательно наблюдала за происходящим и заметила происходящие изменения. Внутренняя закрытая часть Одногоизуильямсов была раскрыта. Муравьи вытащили ее наружу. В его движениях появилась новая плавность, скрытый танец безногого, безликого тела.

Тимоти увели. Ошейник осторожно сняли. Теперь о нем заботились и кормили, даже вопреки его благочестивой воле.

После встречи Тайк подготовила Тимоти к уходу. Ему вернули его рясу, добавив связку сушеной рыбы и новый посох, только что срезанный в лесу. Трое мужчин, которые охраняли его и заботились о нем, проводили Тимоти вдоль побережья. Он ушел, так и не увидев больше Одногоизуильямсов. Через милю после того, как он покинул Морских Людей, заклинание, привитое ему Тайк, возымело действие. И на него нахлынули тоска и воспоминания о доме. И в основе его лежало прекрасное видение Модесты, ожидающей.

Когда отец Тимоти возвращался домой, это путешествие показалось ему более насыщенным, более ярким, чем любое другое. Высокие скалы и зазубренные отроги были подписью иной геологии, более древнего и чуждого осколка горы, выглядывающего из волн. Отцу Тимоти пришлось проделать долгое путешествие по этим отвесным склонам, следуя козьими тропами от пологой кромки моря, где он стоял в полосе прибоя, чтобы остудить ноющие ноги, к высокому обрывистому камню. Преимуществом этого места был прекрасный вид. Он мог окинуть взглядом Божью землю так, как никогда раньше, представить миллиарды волн и бездонное великолепие моря. Ветер обдувал его в ослепительном свете, когда он отдыхал после утомительного подъема. Чайки и моевки пели на фоне озона, и он поразился силе открывшейся перед ним красоты. Он выполнил свою задачу и отнес ящик дикарям на берегу. Он встретился с мерзостью под названием Одинизуильямсов и не понял ее значения. Он был рад покинуть это место с его неразберихой и вернуться в свой приход. Он заслужил обещанную передышку от вторжений, которые так потрясли его маленькую жизнь, и теперь хотел только простого повседневного существования.

Он надеялся вернуться к своим скромным обязанностям и уединенной жизни без вмешательства властных видений, настойчивых старух и неестественных детей, нарушавших его покой и душевное равновесие. Он развязал ремешок шляпы и снял ее, крепко прижимая к лицу, защищаясь от пронизанных солнцем порывов ветра. Он вытер вспотевший лоб, давая солености осушить его, и крепко зажмурил глаза от яркого света. Он повернулся и посмотрел назад, на эстуарий — тот уже затерялся в изгибе пути, который он преодолел. И эстуарий, и Морские Люди скрылись из виду, и он надеялся, что никогда больше их не увидит. Он прикинул, что, должно быть, уже прошел половину пути, и повернулся, чтобы посмотреть в будущее и на свое возвращение, опасаясь аномалий, которые, возможно, все еще витали вокруг Кармеллы и Модесты. Была слабая надежда, что они, возможно, уехали. Они сказали, что к ним пришлют гонца, который выведет их из деревни навсегда — серафим проведет их в рай, где они смогут вечно укрываться под древом познания. Он посмотрел на извилистую козью тропу и представил, как они ковыляют по этой зыбкой дороге. Он молился об их уходе, об их постоянном отсутствии в его жизни. А еще его мучила запоздалая мысль: действительно ли он мог бы встретиться с ними на этом, единственном пути. Он напряг зрение и все свое ожидание, бессознательно выискивая малейшее движение, затем ухмыльнулся и нахмурился на свою глупость. Он стряхнул с себя все мысли о них, снова надел шляпу, почувствовав, что ее влажность успокаивает. Ее кожаный ремешок теперь был холодным от конденсации. Он взял свой посох и продолжил свой путь домой, желая провести как можно больше времени в оптимистичном сияющем воздухе.

Единственным изъяном в его путешествии был сверток, всосанный приливом в расщелину под самой высокой частью пути. Его разум пел в ярком прозрачном воздухе, когда мелкая галька начала скользить у него под ногами, поднимая облако песка, и стала падать с края дорожки, которая с внешней стороны была почти отвесной. Он ухватился за дикий тимьян, растущий на внутренней стороне утеса, и вцепился в колючую тесноту, чтобы удержаться на ногах и укрепить скользкую опору для ног. У него перехватило дыхание, а сердце бешено заколотилось, когда его посох с грохотом упал на камни внизу. Он подождал, пока сердце не успокоилось и земля не перестала дрожать, и перебрался через сыпучую осыпь на более твердую почву. Оказавшись в безопасности, он присел на твердые камни, чтобы полностью вернуть самообладание. Именно тогда он увидел черную массу, двигавшуюся взад и вперед по вади внизу. Он не мог сказать, было ли это животное или сверток тряпья. Определенно не плавник или водоросли. Сверток был более компактным и волны катали его по мелководью. Белый кусочек то появлялся, то исчезал из поля зрения, и в какой-то момент ему показалось, что это лицо. Но после следующей волны сверток стал больше походить на бесформенную пену, просто прилипшую к матовой поверхности. Он убедил себя, что это всего лишь игра его воображения, превратившая совершенно обычное происшествие в зловещее событие. Он устал от своих предположений и начал медленно спускаться с отвесной скалы, возвращаясь на более твердую почву, которая прогнала неприятные мысли из его головы.

Он двинулся дальше, желая вернуться домой к вечеру, и, по мере приближения к своей родине, к безлюдным землям, начал узнавать особенности пейзажа. Мысли о Кармелле и Модесте вернулись — но они были совсем другими. Все отвратительное и противоестественное как магнитом притягивалось к старухе, в то время как мысли о Модесте становились более чистыми и даже приятными. С каждым энергичным шагом воспоминание о девушке согревало и укрепляло его, пока он не почувствовал сильную тревогу из-за опасения, что больше ее не увидит. Он хотел увидеть Модесту, хотел дышать тем же воздухом и наблюдать, как двигаются ее руки и ноги. На обратном пути воспоминание о ее прекрасном саркастическом лице сменилось воспоминаниями о волшебных взглядах на ее растущее тело, о ее наготе и плодовитости, которая пульсировала внутри нее. Он понимал, что становится одержимым и что это неправильно. Он знал, что хочет увидеть ее и прикоснуться к ней, но также знал, что никогда этого не сделает, потому что в глубине сердца души ожидал, что она ушла. Ушла, даже не вспомнив о нем. Но надежда липла к его ботинкам, как пыльная почва, когда он, спотыкаясь, бежал по террасированным полям к дому Кармеллы. Песок и камни захрустели у него под ногами, когда он резко остановился, одетый в черное и побежденный, согбенная тень под палящим солнцем.

Он всхлипнул и глиняно-серым кулаком ударил себя в грудь, когда увидел цепочку на двери закрытого дома. Он стоял, дрожа, не в силах решиться прикоснуться к тяжелому висячему замку, не обращавшему на него внимания, поскольку тот разжигал в нем безжалостное пламя, которое начинало перевернутую алхимию превращения страстного желания в мучительное отчаяние.

В конце концов, он собрался с силами настолько, что подошел к дому и заглянул сквозь ставни в темное нутро, почти ожидая найти записку, которую она могла оставить для него. Ничего не было видно. Он спросил себя, кому эта несчастная старуха доверила ключ от своего двора, чтобы присматривать за животными, когда увидел, как в воздухе развернулось сияние. Рядом с одним из окон теплый свет заиграл на кирпичах, и вокруг него закружился ореол белого пламени (или это были перья?). Он протер глаза, затем снова посмотрел снова. Ореол все еще был там, пытаясь привлечь внимание тех, кто находился внутри. Было что-то в его нежной потусторонности, что вселяло в него умиротворение. Ему захотелось прикоснуться к нему и погреться в его сиянии. Когда он поспешно приблизился, сияние исчезло, и только крошечные искорки, похожие на ивовый пепел, усеяли ленивый воздух.

Он огляделся в поисках видения; все было тихо, пока он не заговорил.

— Привет, — глупо сказал он.

Затем дыхание его слова наполнилось огнем, как будто каждая частица водяного пара или звука воспламенилась отдельно на долю секунды. Это было чудесно и без намека на ужас. Когда он понял, что эта иллюминация кормится им самим, он выпалил сбивчивую фразу.

— Я отец Тимоти, друг и защитник тех, кто живет здесь, и я вернулся, чтобы найти их.

Воздух засветился и закружился рядом с ним, и это мгновенно напомнило ему о фосфоресцирующем море, свидетелем которого он был, когда впервые попал в эту экзотическую страну. Это тоже было в сумерках, на пляже неподалеку. Его привлекли звуки, издаваемые детьми, которые играли в воде, смеялись и радостно кричали. Затем он подошел ближе и понял почему. Каждое движение их ног, рук и тела в воде светилось, быстрый пульсирующий свет вырисовывал силуэты каждого из них, сама вода наполнилась светом. Он тоже погрузил руки в низкие волны, и миллионы обычно невидимых биолюминесцентных существ запрыгали вокруг них. Этот момент был похож на тот, но в воздухе. Он громко рассмеялся, и сияние снова проявилось, показывая, что у него тоже есть своя форма. Затем оно заговорило в его изумленное лицо голосом, который был неправильным. Оно говорило медленным, тягучим шепотом, похожим на размокший бисквит.

— Ты не те, кого нужно забрать, — обвинило оно. — Где те, кого нужно забрать?

Уши Тимоти отказались услышать печальную нотку, в то время как его глаза с удивлением смотрели на его свет.

— Они, должно быть, ушли.

— Их нужно забрать, они не должны были уйти сами.

— Ты тот серафим, который был предсказан? — заикаясь, произнес священник.

— Я из тех, кто несет послание и указания и пришел за теми, кого нужно забрать.

— Да, но они уже ушли, хотя и ждали тебя.

В темнеющем воздухе затрепетало что-то похожее на перья, их величественная красота сменилась чем-то другим, больше похожим на то, как раздраженная домашняя птица взбивает тощее оперение.

— Те, кого нужно забрать, должны были дождаться моего прихода.

— Да! Я знаю, ты уже говорил это раньше.

— Меня не было в этом доме, когда они ушли.

— Должно быть, их забрал кто-то другой.

— Вот еще, никто другой не должен был их забрать.

— Ошибка, какая-то ошибка?

Перья встали дыбом, свет издал слабый шипящий звук, и в воздухе запахло озоном.

— Ошибка неизвестна, мы безошибочны.

— Нет, это не твоя ошибка. Это ошибка тех, кто ждал тебя.

— Ошибка тех, кого нужно забрать? — снова спросил серафим.

— Да! Модесты и Кармеллы.

— Не произноси их имен без них.

Тимоти начал раздражаться из-за этого явления и ничего не сказал. Легкий ветерок колыхал предрассветные сумерки, и были слышны звуки, издаваемые животными во дворе. Коза блеяла громче всех остальных.

— Это они! Те, кого нужно забрать.

Тимоти ничего не сказал.

— Слышишь, это они. Идите сюда, дети мои, пришло время вас забрать.

— Это коза, — прямо сказал Тимоти.

— Не произноси их имен без них, — сказал серафим.

— Это просто животное, которое хочет есть, это не они.

— Кто?

— Карм!.. Те, кого нужно забрать.

— Да, те, кого нужно забрать, пусть приведут их.

Уже стемнело, и уставший священник начал понимать, что не все Божьи «высшие существа» обладают таким же интеллектом, как люди. Внезапно его скромная комната и тепло родной деревни показались ему насущной необходимостью.

— Не думаю, что смогу тебе помочь.

— Я был предсказан.

— Хорошо, я уверен, что, если бы они были здесь, тебе были бы очень рады.

— Те, кого нужно забрать.

— Да, те. Я должен идти.

— Я пойду с тобой.

Сердце Тимоти упало от такой перспективы.

— Нет, это невозможно, я живу один.

— Похищение предсказано, оно должно свершиться, до тех пор я буду жить с тобой.

Измученный маленький священник как раз собирался закричать на божественный свет, когда козел сделал это за него. Тимоти быстро воспользовался этим.

— Вот они! Те, кого нужно забрать.

Оперение проснулось и засияло с новой силой. «Слава Богу!» — воскликнуло оно.

— Они по ту сторону этой стены, во внутреннем дворе, ты должен пойти туда.

— Они должны прийти ко мне.

— Они попали туда по ошибке, понимаешь, ты должен пойти к ним.

— Те, кого нужно забрать.

— Да, те, кто по ту сторону этой стены.

— Я должен подойти?

— Да.

Последовало мгновение задумчивости, или в воздухе повис растущий мох, а затем во внутреннем дворе раздался сильный шум. Грохот и скрежет, заставивший всех животных заговорить одновременно, оглушительный крик в конюшнях — знак торжества, паники или ярости. Тимоти не стал ждать, чтобы услышать или увидеть что-нибудь еще, но помчался к дороге, ведущей в его деревню, схватив свой рюкзак, который он оставил у ворот. Он дважды оглянулся, когда наткнулся на хорошо наезженную дорогу, ведущую домой. Он двигался все быстрее и быстрее. Он остановился перевести дух, только когда достиг зубчатого гребня границы деревни. Ничто не преследовало его, и он достаточно восстановил самообладание, чтобы позволить очередному сомнению закрасться в его усталость. Что или кто увел Кармеллу и Модесту? Существо внизу, состоящее из единой цели и теней, очевидно, было серафимом. И он знал, что решимость этих двух женщин была непреклонной. Они не позволили бы ничему помешать их путешествию с этим ангельским обликом. Но что-то помешало. Цель и действие этого существа, должно быть, были злонамеренными, и священник опасался за души и тела своих исчезнувших подопечных.