После выпуска из школы (где я чрезвычайно увлеклась химией и физикой) я сделала примерно годичный перерыв в учебе, а затем поступила в колледж Огонца под Филадельфией. На втором курсе во время рождественских каникул я поехала навестить сестру, которую приняли в колледж Сент-Маргарет в Торонто, – и там впервые поняла, что такое война. Вместо новенького обмундирования и духовых оркестров моим глазам предстали страшные плоды четырехлетнего мирового побоища: люди без рук и ног, парализованные, слепые.

Как-то раз навстречу мне попались четыре одноногих сразу. Я смотрела, как они друг за другом ковыляют по улице…

– Мам, я хочу остаться здесь и помогать в госпитале, – сказала я, вернувшись домой. – Не могу я теперь думать об учебе. Невыносимо осознавать, что я не приношу никакой пользы!

– В таком случае тебе придется бросить колледж, – ответила мама.

Мне было все равно. Я оставила мысль о продолжении образования и решила пойти в санитарки. Попыталась оформиться через американский Красный Крест, но что-то не заладилось с документами. В итоге я несколько месяцев – до самого конца боевых действий – проработала в одном из военных госпиталей Торонто.

Круг обязанностей санитарок был практически неограничен: начиная от мытья полов и заканчивая игрой в теннис с выздоравливающими. Раненые ласково называли нас «сестричками», а мы сбивались с ног, стараясь никого не обделить вниманием.

– Сестричка, ты мне спину не почешешь? Нет сил моих уже валяться на этой койке.

Или:

– Не принесешь мне мороженого? Что-то рисового пудинга сегодня не хочется.

Дежурили мы с семи утра до семи вечера, с двухчасовым перерывом на обед. Чаще всего я была занята на кухне, где готовила еду для раненых с особым режимом питания, а позже меня допустили до работы в аптечном пункте, так как я немного разбиралась в химии. Хотя, вероятно, решающую роль тут сыграли не мои скромные познания, а то, что мне можно было без опасений доверить запасы медицинского спирта.

Когда до Торонто докатилась эпидемия гриппа, я вызвалась помогать. Меня одну из немногих отобрали для дежурств в ночную смену и перевели в отделение пневмонии. Задача моя состояла в том, чтобы обходить переполненные палаты и разливать из ведерок микстуру.

Примерно тогда же, в начале 1918 года, я впервые заинтересовалась авиацией. Раньше я видела парочку самолетов на окружных ярмарках, но теперь могла любоваться ими сколько душе угодно: вокруг города было несколько тренировочных аэродромов, где проходили подготовку военные. Гражданские, естественно, довольствовались ролью зрителей. Но я все свободное время торчала у взлетной полосы и жадно впитывала каждую мелочь. Помню, как обжигало лицо снежным вихрем от винта очередного самолета, поднимавшегося в воздух на лыжах.

И вот наконец известие о подписании перемирия, завершившего войну. Что это был за день!

Фабричные гудки, пожарные сирены, свистки и крики не смолкали ни на минуту. Не ходил никакой транспорт, и в центр можно было попасть только пешком. На улицах Торонто было не протолкнуться. Автомобили едва могли проехать, а трамваи пускать даже не пытались: транспортная компания убедилась, что это безнадежная затея. Парни бегали с огромными ситами и обсыпали девушек мукой.

– Эгей, детка! Войне крышка! – Хлоп! И красавица вся белая, как снеговик. Почтенные, казалось бы, граждане водили хороводы и срывали друг с друга шляпы. И ни одного серьезного слова благодарности тем, кто жертвовал собой, среди всей этой кутерьмы не прозвучало…

Под финал моей непродолжительной медицинской карьеры я и сама угодила на больничную койку. Сказалось, видимо, что, работая по ночам, я еще и днем пыталась жить нормальной жизнью. В общем, я подцепила какой-то вирус, и он не упустил случая поселиться у меня в гайморовых пазухах (это такие хитрые кармашки внутри верхней челюсти). Последовал ряд небольших операций и довольно долгий восстановительный период. Это время я провела частью в Нортгемптоне (сестра училась там в колледже Смит), частью на озере Джордж. В «Гемпе» я окончила курсы автомехаников, благодаря которым приобрела начатки знаний по ремонту двигателей.

Но поскольку я теперь горела желанием посвятить себя медицине, то отправилась в Нью-Йорк и поступила в Колумбийский университет. Дабы приблизить свою мечту о профессии эскулапа, я засела за мудреные врачебные науки, а в качестве приятного довеска записалась на курс французской литературы. Несмотря на напряженную учебу и безденежье, моя жизнь вовсе не была лишена привычных радостей. Тем более что в Нью-Йорке студент при желании может многое себе позволить, даже если в карманах у него пустовато. На галерке Карнеги-холла, поверьте, вовсе не так уж неудобно (главное – привыкнуть к запаху чеснока). Там, примостившись на ступенях, я прослушала немало хороших концертов. А парк Палисейдс на другом берегу Гудзона оказался вполне подходящим местом для спортивных походов, причем билет на паром через реку стоил всего несколько центов.

В ту пору я, судя по всему, производила впечатление весьма крепкой барышни. Как-то раз во время очередной спортивно-туристической вылазки в Палисейдс мы с подругами заглянули в небольшой магазинчик, купить себе на обед сэндвичи. Человек за прилавком, оглядев четыре наши фигуры, заключил:

– Поди ж ты, девицы-то небось прям с фермы!

На самом деле ни одна из нас на ферме отродясь не бывала, но продавец, очевидно, не привык, чтоб люди из города добровольно проводили выходные так, как мы.

Студенткой я досконально изучила секретные подземные коридоры, соединявшие университетские корпуса. Обследовала, наверное, все углы и закоулки. Я залезала на колени к позолоченной статуе, что украшает лестницу, ведущую ко входу в библиотеку, и не упускала случая взобраться на купол библиотечного здания. И не просто купол, а самый его верх.

Этот опыт пригодился мне несколько лет спустя, когда я на какое-то время вернулась в свою альма-матер. Дело было в 1925 году. Как раз ожидалось солнечное затмение, и я сообразила, что лучшей видовой точки, чем купол университетской библиотеки, не найти. И вот мы стоим там с одним известным биологом и глядим на трубящего архангела на крыше собора Иоанна Богослова. В тот час, пожалуй, никто в мире, кроме нас троих, не любовался плясками лунной тени с такого выгодного ракурса.

Еще одно солнечное затмение в своей жизни я наблюдала с воздуха, в 1924 году. Эта удивительная космическая ночь настигла меня, когда я летела над калифорнийским побережьем близ острова Санта-Каталина.

Что до моего умения ориентироваться в упомянутом подземном лабиринте, то оно пока остается невостребованным. Впрочем, это справедливо почти для всего, чему мы учимся в университете.

Мне хватило нескольких месяцев, чтобы осознать: идеальный врач из меня вряд ли получится. Изучать медицину, особенно экспериментальную, было интересно, но рисовавшиеся в уме картины практического врачевания вгоняли меня в тоску. Например, я представляла, как сижу у постели ипохондрика и прописываю безобидные сахарные пустышки.

«Принимайте вот эти таблетки, – слышала я свой профессиональный голос, – и боль в колене перестанет вас беспокоить».

Меня коробило от нелепости и фальши этой воображаемой терапии. Тогда я не понимала, что исцелить человека, который страдает душевно, – задача не менее трудная, чем вылечить телесный недуг, пусть даже методы при этом используются разные.

Но в молодости мы склонны принимать судьбоносные решения по мотивам, которые впоследствии могут показаться не более чем прихотью. Так вот и я в какой-то момент оставила помыслы о докторском халате и, поддавшись уговорам родителей, перебралась к ним в Калифорнию.

Уезжая из Нью-Йорка, я, правда, не думала расставаться с медициной как таковой: чистая наука меня по-прежнему привлекала. Однако завязать отношения с университетами западных штатов я не успела. Авиация захватила меня раньше. Пробудившийся в Торонто интерес взял свое, и вскоре я уже не пропускала ни одного выступления виртуозов небесной акробатики в Лос-Анджелесе и окрестностях. С собой я таскала папу и с его помощью пыталась как можно больше разузнать о полетах. И с каждым днем мне становилось все интересней.

Однажды мы отправились на авиационный праздник в Лонг-Бич.

– Пап, а ты не мог бы узнать вон у того офицера, сколько времени занимает летная подготовка? – спросила я, показывая на молоденького пилота в военной форме.

– Насколько я понял, общего для всех правила нет, – доложил мой дорогой родитель, после того как навел справки. – Но похоже, что в среднем от пяти до десяти часов.

– А спроси, пожалуйста, сколько стоят уроки, – не унималась я.

– Говорят, тысячу долларов. Но к чему тебе все это?

Я и сама толком не знала. Но упорно продолжала изводить несчастных летчиков такими вот расспросами через посредника. Нутром я уже чувствовала: мой первый полет не за горами.

Впервые в жизни я поднялась в воздух с летного поля в одном из предместий Лос-Анджелеса. Собственно, то был обыкновенный пустырь на бульваре Уилшир, затерянный среди нефтяных скважин. Катавший меня пилот с тех пор прославился как один из величайших деятелей скоростной авиации. Зовут его Фрэнк Хоукс, и по числу рекордов скорости он не уступает никому в мире.

Едва мы оторвались от земли, я поняла, что сама должна летать. Вдалеке я увидела океан, а вершины Голливудских холмов, точно старые знакомые, подмигивали мне через борт кабины.

– Знаете, я тут подумала… Мне хотелось бы научиться летать, – как бы невзначай сообщила я домашним в тот вечер. Я прекрасно знала, что просто умру, если мое желание не исполнится.

– Почему бы и нет, – отозвался папа, вторя моему непринужденному тону. – Когда ты намерена приступить?

Я сказала, что дам ему знать, как только уточню кое-какие детали. Мама тоже как будто не возражала.

Полноценных авиашкол в то время не существовало; обучением чаще всего занимались летчики-фронтовики. Уже через несколько дней я записалась на уроки и, явившись домой, предложила родителям их оплатить.

– Так ты что же, всерьез? – удивился отец. – Я-то думал, ты говорила чисто гипотетически. Мы не можем себе позволить такие траты.

Мне стало ясно: может, до того папа и считал мою затею удачной, но сейчас, когда дошло до дела, уже не готов ее поддержать. Он явно решил, что я тут же выкину эту мысль из головы, если мне не дадут денег. Но я была настроена решительно – и вскоре, ради возможности платить за вожделенные уроки, нашла первую в своей жизни работу: устроилась в телефонную компанию.

Дома я теперь почти не бывала. Всю неделю работала, а по выходным пропадала на загородном аэродроме. На дорогу уходило больше часа: сперва до конечной остановки на трамвае, затем несколько миль пешком по пыльному шоссе. В те годы брюки и кожаные пальто были самой удобной одеждой для женщин. Аэродромы чистотой не отличались, да и в кабину забираться было неудобно. Так что летчики из практических соображений предпочитали полувоенную одежду. И я, чтобы не слишком выделяться, взяла на вооружение тот же стиль.

Шагаю я как-то раз по тому самому шоссе. Вдруг останавливается попутка, и водитель любезно предлагает меня подвезти. Мой костюм вкупе с местом назначения позволили ему без труда угадать, куда и зачем я направляюсь. В машине сидела маленькая девочка. Убедившись, что я и вправду занимаюсь авиацией, она страшно оживилась:

– Но ты не похожа на летчицу. У тебя длинные волосы.

В тот период я украдкой, дюйм за дюймом, подреза́ла волосы, но коротко остричься не решалась, дабы не привлекать ненужного внимания. На дворе был 1920 год. Женщина-пилот – это само по себе казалось странным. Поэтому я старалась хотя бы внешне выглядеть «нормально» и не давать лишних поводов для критических замечаний, которые люди вечно отпускали насчет поведения.

Учеба летному ремеслу в моем случае порядочно растянулась во времени. Ничего не попишешь: хочешь летать – плати, а чтобы платить, нужно зарабатывать. Но когда дело дошло наконец до моего первого полета в одиночку, волнения не было и в помине. Похоже, сказались как-никак наработанные за эти месяцы навыки. Я поднялась на 5000 футов[1], немного порезвилась в воздухе и вернулась на поле.

– Как ощущения? – начали меня расспрашивать, когда я приземлилась. – Страшно было?

– Я за тебя болел, орал во всю глотку, – признался один из летчиков.

Мне стало неловко. Я же не сделала ничего особенного. Мой первый одиночный полет прошел как любой другой, за исключением на редкость неумелой посадки.

– Да уж, гордиться нечем. Хорошо хоть села паршиво, – съязвил другой пилот. – А в остальном двойка тебе. Нормальный новичок ведь как должен себя вести? Он должен адски бояться снижения и не заходить на посадку, пока не останется ни капли горючего!

После того как я доказала, что в состоянии летать самостоятельно, мама решила пойти мне навстречу и помогла купить небольшой подержанный биплан. Других экземпляров у его создателя на тот момент не было, и мы договорились, что будем пользоваться им по очереди. Мне предоставлялось бесплатное место в ангаре, а конструктор сохранял за собой право заимствовать свое детище для демонстрационных целей. Так как у нас обоих было неважно с деньгами, а самолетик мы оба нежно любили, такая схема оказалась очень удачной. В кабине этой машины и некоторых других, на которых удавалось иногда полетать, я провела много часов.

Мама, может, за меня и беспокоилась, но виду не подавала. И для меня это стало лучшей помощью (не считая, конечно, маминого финансового вклада). Вообще поддержка со стороны родных и близких, хоть я тогда и не осознавала ее значения, – ценнейшая опора для летчика-новичка.

По прошествии года я получила корочки от Международной авиационной федерации (Fédération Aéronautique Internationale) – единственный существовавший тогда тип летной лицензии. Мама к тому времени настолько прониклась моим увлечением, что наверняка не отказалась бы со мной прокатиться. Но в реальности прошел еще немалый срок, прежде чем я взялась приобщить ее к радостям полета.

Замечу мимоходом, что для пилотирования в те годы не требовалось обязательного наличия лицензии. Привычных сегодня норм не было и в помине. Никому не возбранялось летать, как и когда душе угодно, – на любой колымаге, способной оторваться от земли. По сравнению с тем глубоким средневековьем, когда училась я, методы подготовки стали гораздо совершеннее. А тогда у нас не было ни летных школ в теперешнем понимании, ни стандартизованного оборудования. Хотя, конечно, базовые принципы по большому счету не изменились – да и начинающие летчики все те же.

Ради наглядности имеет смысл, пожалуй, рассказать, как строилось обучение в моем случае, чтобы можно было сравнить это с современными требованиями для получения лицензии. Тренировочные полеты, как сказано, проходили в Калифорнии. Для занятий использовался «Кёртисс Канук» – канадская версия легендарного учебного биплана времен войны «Дженни». Сегодня обе эти машины, равно как и их моторы, уступили место более совершенным разработкам.

В 1920 году – после окончания войны тогда минуло лишь два года – самолеты имели далеко не столь надежную конструкцию, как теперь, а моторы норовили отказать в самый неподходящий момент. Вылеты частенько срывались из-за очередной поломки, и это считалось в порядке вещей. То ли дело нынешние двигатели. При условии должного ухода они выходят из строя крайне редко – до такой степени улучшились технические характеристики. И понятно, что современный пилот чувствует себя куда более уверенным и защищенным, чем послевоенные летчики.

Прогресс в этой области отчасти сопоставим с тем, как развивалось на наших глазах автомобилестроение. Не вы, так ваши родители наверняка помнят, какую картину еще десять лет назад являли по воскресеньям обочины дорог. Они были вечно заставлены машинами с какой-нибудь поломкой: у одной спустило колесо, у другой заглох мотор – и вот озабоченный водитель в очках-консервах, подняв капот, недоуменно разглядывает механизм, в котором ровно ничего не смыслит. В довершение всех бед – дефицит бензоколонок и хороших шоссе.

А в наши дни вы легко можете ехать на какой-нибудь футбольный матч в огромном потоке автомобилей, и ни с одной из двадцати тысяч машин по пути не случится неполадки.