Ирия попыталась пошевелиться и с трудом разлепила веки. Она почувствовала, что во рту у нее каменная крошка, а тело распластано, обессилено, неподвижно. Над собой она ощутила дыхание Пятой, которая словно пыталась втянуть в себя жизненную силу из каждого булыжника, бревна, каждой соломинки, что прижимали их к земле. Неподалеку лежал, не шевелясь, Амиль. Ирия попробовала поднять левую руку и обнаружила, что, хотя руку зажало, пальцы ее слушаются. Она проделала то же с ногами. «Что ж, хотя бы позвоночник цел», – подумала она. Она попыталась откашляться и освободить рот: на зубах скрипел, раня десны, песчаник. Безумно хотелось пить, и Ирия вспомнила, что на поясе у нее висит мех с водой. С большим усилием удалось ей вытянуть прижатую к груди правую руку и опустить ее к животу. Нащупав пряжку, она скользнула пальцами по кожаной ленте ремня, ища бурдюк. Ирия молила Бога, чтобы он был цел. Она потянула было бурдюк наверх, но под весом ее собственного тела, тела Пятой и всего, чем их придавило, сделать это оказалось невозможно. Она попробовала еще раз, но неожиданно почувствовала прилив слабости из-за нехватки воздуха. Зрение заволокло туманом, какой бывает в лесу белым утром, и она снова погрузилась в тишину.

Она очнулась от того, что что-то ударило ее по голове – должно быть, скатившийся обломок. Ирия не знала, что это, но почувствовала острую боль в позвоночнике. Ее почти мгновенно обожгло жаждой, и она снова нащупала горлышко бурдюка. «Что за пытка – иметь воду под рукой и не иметь возможности попить», – подумала Ирия. Она попыталась пошевелиться и с удивлением обнаружила, что придавленные балками и щебнем ноги слушаются ее. И все же это было бесполезно. Осознание того, что они с Пятой похоронены заживо, сделалось невыносимым, и ей захотелось кричать. «Не трать зря воздух», – сказала она себе и с трудом сдержала порыв. Она спрашивала себя: удалось ли кому-то поднять тревогу, ищут ли их уже? Ирия почувствовала на себе тяжесть целого мира. Сплющенная под завалами, недвижимая среди тонн камней и трухи, в затхлости и духоте – она отказывалась умирать здесь. Она невольно представила, как родные воспримут весть о том, что они погребены под завалами. В затуманенном сознании Ирии возникли образы двух ее ангелочков: вот малышка Матильда плачет на ее похоронах, такая хрупкая и чистая, в сползающих очках, а шрамик у нее на лбу искажается от боли. В руках у бедняжки какая-то книжка, и она беспомощно жмется к обнимающей ее Баси, обычно такой заносчивой и полной жизни, но в горе утратившей свое красноречие. Отец сжимает кулаки до побелевших костяшек: он будет винить в случившемся Бога и бросит вызов небесам. Ее единокровный брат, ее дорогой благодушный Амаро, найдет успокоение в своей супруге и в редких выходах в свет – играть в мус[10] и пить с приятелями; несчастная, безутешная Кристина будет до конца жизни убиваться и беспрестанно пересказывать знакомым семейную трагедию. И, наконец, Андре замкнется в себе, не станет искать утешения ни в ком; не проронит ни слезы, ни слова; будет скрывать боль под броней молчания и предаваться ей лишь в одиночестве, ночью, в постели. «Он душу продаст, чтобы найти меня посреди этого кладбища из камня и щебня, – подумала она. – Ах, мой король, как же я тебя люблю».

Она не смогла сдержать слез, вспоминая тот поцелуй в день его возвращения после долгой разлуки, удивленное выражение его лица, вспыхнувшую между ними с первой же секунды страсть, о которой говорили их глаза. Уже долгое время это желание сводило ее с ума, поглощало ее, но только теперь, перед лицом окончательного расставания с Андре, к которому приведет ее смерть, она осознала, какой глупостью было полагать, что подобный жар получится удержать под замком самообмана; такая страсть сжигала все на своем пути. Приходясь ему тетей, она всегда была больше похожа на старшую сестру, но сейчас они уже совсем не два невинных ребенка. Оба они это понимали, и оба притворялись, что привязанность между ними вполне естественна, пряча томление за кокетливым дурачеством и заигрываниями. Она наивно и здраво надеялась, что, изучая право в Саламанке, он полюбит другую. Случись все так, она бы вежливо улыбалась, сходя с ума от одиночества, а раненое сердце ее иссыхало бы от ревности. Но вышло по-другому. Он не переставал писать ей, и между строк каждого письма разливался его жаркий пыл. «Самообман хуже всего, что может с собою сделать человек», – повторила она слова, которые так часто твердил Доситеу. Ему удивительно легко удавалось облекать правду жизни в мудрые высказывания. «Лгать себе – значит обречь себя на несчастье, потому что действительность имеет обыкновение выигрывать в таких сражениях». Если только Господь смилостивится и оставит ее среди живых, она перестанет обманывать себя и примет свою страсть к Андре. Конечно, она никогда не преступит незримые границы приличия, соблюдения которых требуют ее кровь и положение старшей родственницы, но она больше не будет пытаться убедить себя перед зеркалом, что ее чувства к Андре – всего лишь любовь тети. Ее жару суждено потухнуть под дождем благопристойности, и, как бы она ни хотела сгореть с ним в пламени, эту черту она никогда не перейдет. У него вся жизнь впереди, он женится, заведет детей, создаст семью. Нельзя, чтобы он тратил на нее свое время, нельзя держать его в капкане обреченных отношений с собственной тетей на семь лет его старше. К тому же оба они должны поддерживать репутацию порядочных людей, чтобы не сделаться изгоями без друзей и связей, чтобы их не отлучили от церкви, запрещавшей подобные союзы, чтобы не быть с презрением отвергнутыми обществом или, что хуже, собственной семьей, которая никогда не простит им такого скандала. «Нельзя было его целовать», – упрекнула она себя, сглотнув, словно в попытке отринуть прошлое и не вполне понимая, ее ли это мысли или часть подступающего бреда. Ирия снова почувствовала, что в легких не хватает воздуха, и перестала осознавать, жива она или мертва; она качалась на волнах, подобно дрейфующему кораблю. Она разлепила веки, или только подумала, что разлепила: вокруг была одна хищная тьма, желавшая поглотить ее душу. Не в силах больше вынести давления в груди, она сдалась, и ее внутренний голос увлек ее туда, где нет ни пламени, ни боли – лишь пустота.

Беспощадная жажда, явившаяся по ее душу, подобно всаднику Апокалипсиса, привела Ирию в чувство. Она не знала, сколько времени прошло. Ей нужна была вода. Она неосознанно пошевелилась и вытянула бурдюк наверх. В этот раз он поддался. Не раздумывая ни мгновения, Ирия поднесла горлышко к губам, откупорила его свободной рукой и наконец смогла напиться. Ей было плевать на каменную крошку во рту; она даже не замечала, как саднит в горле. Она оторвалась от питья, чтобы подышать, и глубоко втянула воздух в легкие. Тогда она заметила, что Пятая постепенно отодвигается от нее. «Силы небесные, это какую невероятную выносливость и мощь надо иметь», – подумала она, не понимая, как Пятой это удалось. «Благослови ее Господь, кажется, освободилось немного места». Дышать стало чуть-чуть легче. Ирия пошарила рукой вокруг. Спиной она прижималась к стене хлева, которая чудесным образом продолжала стоять. Она скользнула рукой наверх. Во тьме она нащупала сломанную посередине широкую балку, из которой торчали щепки, делая ее похожей на дикобраза: балка застряла между стеной и высеченной в камне лестницей. Ирия вспомнила, что Пятая потащила ее сюда, как только они почувствовали неладное. Если бы не Пятая, и если бы брус да часть крыши милостью Божией не вклинились между ними и оползнем, она бы не выжила. «Она спасла мне жизнь», – подумала Ирия. Стоило ей коснуться Пятой, как та встрепенулась, будто только и ждала, когда Ирия придет в себя.

– Ты как? – сипло спросила она, ее голову отгораживала балка. – Я тебя не вижу, Ирия, у меня часть тела зажало между камнями и бревнами.

– Кажется, я в порядке, я не чувствую одну ногу, но пальцами пошевелить могу.

– А что Амиль?

Ирия скользнула рукой в сторону Амиля и почувствовала, как тяжело вздымается его грудь под обломками каменной кладки.

– Он рядом, дышит, без сознания.

– Я слышу удары кирок у нас над головами и скорбный вой одного из наших псов, – сообщила Пятая, безмятежная, как море в штиль. – Сейчас лучше не шевелиться, если балки рухнут, нас расплющит.

Ирия послушалась и помолилась про себя, чтобы их раскопали живыми. Она прислонила голову к стене за спиной, и ей вспомнились слова Сельсы, старушки, которая всегда видела больше других. «Любовь приручить невозможно, девочка моя», – сказала та как-то раз, заметив, как Ирия разглядывает тело Андре, пока он плавает на пляже Монтефурадо. «Она как пламя: когда ярко разгорится, потушить ее очень тяжело». Ирия тогда поморщилась, не придав значения ее словам, которые – теперь она это понимала – были пророческими, и, помолчав немного, спросила, где хоронят любовь. Нянюшка, напоминавшая в тот миг печального ангела, улыбнулась ей. «Во лжи, – без раздумий ответила она. – Когда кто-то лжет, он убивает иллюзию вечности, и обман этот непоправим, и ничему уже не быть как прежде, детка. После любовь уже не вернуть». Как же она была права! Нянюшка всегда права. Если Ирии удастся выжить, она перестанет обманывать себя и признает свои чувства к Андре. Лишь бы ей хватило при этом воли ни на шаг не уступить соблазну сгореть вместе с ним в огне.

* * *

Андре часами работал кайлом, без передышки таскал камни, словно находясь в бреду. Рядом с ним целая армия пастухов, хлебопашцев и шахтеров орудовала кирками наперегонки со временем. Тут были и люди дона Исидро, и люди Доситеу, многие пришли из О-Барко и окрестных деревень. Изнуренный тяжким трудом в течение целого дня, Андре взглянул на свои почерневшие, ободранные ладони. У него болели пальцы, запястья, предплечья, а более всего – душа. Он гнал от себя этот животный страх, разъедающий человеческую душу перед лицом беды. При одной только мысли о том, что Ирии больше нет, что он никогда не услышит ее смех, никогда не почувствует ее ладонь на своей щеке, у себя в волосах, панический ужас набрасывался на него, подобно почуявшему кровь падальщику. Его душевное состояние было еще хуже физического; он извел себя, без конца молясь, борясь с собой, прогоняя навязчивые образы: лица Ирии, Амиля и даже Пятой, залитые кровью, обезображенные смертью и обломками. При помощи Фернана он оттащил огромную глыбу и без сил рухнул на колени.

– Сеньорито, вы бы отдохнули, так вы никому не поможете. Вы часами трудитесь без перерыва.

Совершенно изнуренный, он продолжал отрицать очевидное.

– Вам нужно отдохнуть, попить и съесть что-то на ужин, ночь будет долгой, – добавил старший пастух. – Отогрейтесь немного, а как вернутся силы, возвращайтесь.

Сдавшись, Андре кивнул и сглотнул, гоня от себя мысли. Стоит ему только задуматься об абсурдности происходящего, и он сорвется. Он весь день сдерживал слезы, говоря себе, что единственное важное сейчас – таскать камни. С каждым поднятым камнем уменьшалась груда, давящая на тела его родных, на его Ирию. К тому же ему отвратительна была мысль, что его увидят плачущим: он не столько боялся показаться немужественным, сколько в целом не любил открывать свои чувства или мысли, даже в кругу семьи. Самым сокровенным делился только с Ирией: она была самым близким ему человеком.

Андре спустился с черной горы из угля, щебня и камней и направился к одному из костров, где женщины из Рубьяны и О-Барко раздавали эмпанады, чорисо и сыр. Удаляясь, он чувствовал себя предателем, бросившим свою тетю, своего брата и остальных в каменной ловушке. Он судорожно вздохнул: его захлестнуло волной ужаса и скорби, он остро ощутил собственную беспомощность, оторванность от действительности, ему казалось, что все это – кошмар, и он никак не может вырваться из его когтей. Андре взял кусок эмпанады и присел на пенек у костра, не замечая, что творится вокруг. Совершив над собой нечеловеческое усилие, он стал тереть глаза, будто это могло скрыть блеск застилавших их слез в отсветах пламени. Он отпил из бурдюка вина в надежде найти облегчение, но скорбь с новой силой накатила на него; перед глазами встали те же образы, заволакивая собой целый мир, и душераздирающая боль, невыразимая тоска овладела всем его сознанием. «Если ее не найдут живой, я тоже умру. Я просто не смогу этого вынести», – подумал он и принялся жевать эмпанаду, словно пытаясь заглушить нарастающую боль.

– Еще могут быть выжившие, – сказал кто-то неподалеку.

Андре искоса посмотрел вправо и увидел высокого молодого человека своих лет, с черным от пыли и скорби лицом. Силясь сдержать свои чувства, он сглотнул.

– Мы должны достать всех, – добавил молодой человек, сжав зубы так, будто от этого зависела его жизнь.

Андре не мог больше на него смотреть. Горе прибивало его к земле с такой силой, что он едва понимал, что говорят вокруг. Он молча кивнул; на большее он был сейчас не способен. Образ Ирии ворвался в его сознание так яростно, что Андре почувствовал, что тело его деревенеет в тщетной попытке подавить слезы. Он поднялся и судорожно проглотил кусок эмпанады, но и это не помогло ему побороть наваливающийся на него ужас. Он понял, что больше не в состоянии сдерживать рыдания, что сейчас сорвется, и, задыхаясь, стал жадно глотать воздух. Заметив это, молодой человек тоже поднялся на ноги и положил руку ему на плечо.

– Вы в порядке?

Андре наконец заглянул ему в глаза, под веками невыносимо жгло. Не в силах больше сдерживаться, он обнял незнакомца и, упершись лбом ему в плечо, безутешно разрыдался. Застигнутый врасплох юноша сперва не знал, что делать, но вскоре обхватил его руками, пытаясь утешить.

– Тише, тише, – успокаивающе шептал он. – Еще есть надежда.

Андре стыдливо пытался проглотить слезы, но счастливые воспоминания подливали масла в огонь его горя. Они простояли так до нелепости долго под косыми взглядами собравшихся у костра людей, от которых становилось неуютно. Наконец он достал платок и промокнул глаза. Затем посмотрел на юношу, который по-прежнему держал ладонь у него на плече. У него было приятное лицо, на котором читалось некоторое смятение, будто он пытался скрыть что-то, что его угнетало.

– Простите… я… – Андре замялся.

Юноша покачал головой, давая понять, что он не должен извиняться. Андре, стыдливо покраснев, опустил глаза. Судя по одежде – темно-коричневый сюртук из добротного сукна, жилет и рубашка в тон, – аккуратной бородке и манере речи, перед ним не пастух и не пахарь, и уж точно не шахтер.

– Простите… – повторил Андре, не отрывая взгляда от земли. – Там, под завалами, моя тетя… мой брат, люди моего деда. – Наконец, переборов смущение, он снова посмотрел на юношу. – Я понимаю, что…

– Вам не за что извиняться, в самом деле. Людям свойственно плакать о родных и близких, – ответил юноша, и голос его вдруг задрожал.

Было ощущение, что за его расположением скрывается какое-то глубокое чувство, комом вставшее в горле юноши. Андре заглянул ему в глаза, для чего ему пришлось задрать голову, ведь незнакомец был выше ростом: тот поджал губы и кивнул, словно хотел стряхнуть тяжесть с души. Взяв себя в руки, Андре снова сел и вернулся к своей эмпанаде. Молодой человек устроился рядом; воцарилась тишина, словно после разразившейся бури во всем мире оставались только треск костра и бабунья, легкий дождь, временами украшающий зелень Галисии своим ажурным узором. Оба замерли. Все вокруг напоминало полотна кисти Хенаро Переса Вильямиля. Андре доел эмпанаду и сделал глоток вина. Он протянул юноше бурдюк, тот отпил вслед за ним, и по его шее скатилась тоненькая струйка.

– Хорошее вино, – сказал он, достав платок и промокнув губы.

«Он хорошо воспитан, – подумал Андре, отметив эту деталь. – Любой из сидящих здесь вытер бы рот рукавом». Вдобавок от него не пахло как от людей, работающих в поле, и не несло пóтом, как от шахтеров; он выглядел опрятно, ногти его были аккуратно подстриженными, а борода – ухоженной. Андре хотел было узнать его имя, как вдруг раздался громкий свист.

– Дон Доситеу! – донесся сверху крик нескольких человек, разбиравших завал с другой стороны. – Мы нашли пса Пятой. Он жив!

Андре мгновенно вскочил на ноги, и юноша последовал его примеру. Он направился было в ту сторону со слезами надежды на глазах, но неожиданно юноша тронул его за плечо.

– Я ведь говорил, что мы еще можем их спасти.

– Да… спасибо, – ответил Андре, не останавливаясь. – Кстати, я Андре де Кастронавеа.

– Я так и предполагал, – сказал юноша. – Себастьян Ордас, к вашим услугам.

Андре слегка улыбнулся и бросился туда, где столпились люди. В тот миг он даже не заметил, что дон Себастьян побежал за ним; он поднимался с огнем в сердце и молитвой на устах. Тем временем целый батальон рук скидывал камни вниз по склону. Когда Андре вскарабкался на груду обломков и камней, кто-то что-то сказал про Пятую. Андре растолкал людей и пробился к деду – тот стоял рядом с расселиной, напоминавшей вход в раскопанную пустынную гробницу. Посмотрев вниз, он увидел Пятую, зажатую среди балок и булыжников; на ее суровом, исказившемся лице было такое выражение, какого Андре никогда у нее не видел: в нем читались ярость, боль и беспомощность.

– Ирия подо мной, она жива, и Амиль еще дышит, про остальных не знаю.

Пока Пятая невозмутимо произносила эти слова, казалось, что даже время застыло. Услышав ее, Андре едва сдержал слезы счастья.

– За дело, – велел Доситеу.

Дед щелкнул языком, махнул рукой так, чтобы все видели, и принялся с непоколебимой решимостью таскать камни. Воодушевленные радостной вестью люди присоединились к нему. Андре бросился разгребать щебень вместе со всеми, но дон Себастьян удержал его.

– Здесь толпа, и никто не знает, как правильно вести раскопки.

Андре удивленно воззрился на него.

– Скажите вашему дедушке, что нас здесь слишком много. Балки и так еле держатся, а тут еще прибавился вес стольких человек. Существует опасность, что вся конструкция рухнет, дон Андре, – объяснил юноша. – Позвольте сперва людям моего отца поставить подпорки. Это займет какое-то время, но мы достанем людей из-под завалов целыми и невредимыми.

Андре замер и окинул взглядом изломанные балки, огромные плиты, щебень, щепки, камни – все здесь несло с собою смерть. Он поднял глаза на дона Себастьяна, и тот кивнул.

– Позвольте мне помочь. Я горный инженер.

Мольба в его глазах произрастала из какой-то внутренней необходимости, которую Андре распознать не смог.

– Остановитесь!

Андре закричал так громко, что большинство копавших застыли в ту же секунду. Дед посмотрел на него, не понимая, в чем дело, но ему хватило одного взгляда на лицо внука, чтобы щелкнуть пальцами, и остальные тоже остановили работы.

– Теперь медленно спускайтесь, – велел Андре.

Все посмотрели на деда Доситеу, и тот снова щелкнул пальцами, чтобы они послушались приказа. Затем он неторопливо подошел к Андре и вопросительно дернул головой.

– Необходимо сперва установить подпорки, или все это непременно обрушится и раздавит их, – сказал он. – Нам нужно пропустить шахтеров и помогать им, в чем скажут.

С мгновение дед смотрел на дона Себастьяна, потом обратил взгляд туда, где нашли Пятую. Так он стоял какое-то время, охваченный парализующей его молчаливой яростью, пока наконец не кивнул и не направился в сторону дона Себастьяна.

– Их спасение в ваших руках, – сказал он.

– Конечно, дон Доситеу. Мы справимся.

Дед начал спускаться с горы.

– Просите все, что только понадобится, – добавил он. – Мы потом обсудим с вашим отцом, откуда здесь взялось столько угольных отходов.

Андре отметил прямой взгляд Себастьяна, согласный, совсем не удивленный, будто он был готов к тому, что это всплывет в какой-то момент. Он ничего не ответил, только подозвал своих людей и принялся раздавать указания, чтобы те установили подпорки под каменными плитами и разгребали щебень с осторожностью. Андре, который до того даже не задумывался о количестве черной земли, на мгновение задержался на нем взглядом. Дед прав: это не простой оползень, здесь столько пустой породы, словно рассыпалась целая гора. Андре медленно подошел к юноше и положил руку ему на плечо.

– Дон Себастьян. – Юноша повернулся к нему и натянуто улыбнулся. Было ясно, что слова деда чем-то напугали его. – Откуда здесь столько угольных отходов?

Юноша мгновенно отвел глаза, словно ответ застрял у него в горле.

– Будьте честны со мной, – не отступил Андре.

Дон Себастьян поднял на него блестящие глаза, в которых отражалась какая-то растерянность, и Андре, который еще недавно испытывал перед ним стыд, вперился в него взглядом. Юноша терпел сколько мог, но потом не вынес этой пытки и молча кивнул, сдерживая слезы, а затем повернулся к своим и продолжил руководить раскопками. Андре простоял рядом еще пару мгновений, но потом направился вниз со смятением в душе. Оползень оказался не просто стихийным бедствием, а чем-то большим, и, похоже, причиной ему послужила человеческая халатность. Быть может, дон Себастьян так отчаянно стремился найти выживших, потому что совесть его была неспокойна.

Медленно шагая вниз, Андре напоследок обернулся. Свет фонарей, расплывающийся в пелене дождя-бабуньи, напомнил ему блуждающие огни, дрожащие в ночной тьме. Он в очередной раз взмолился, чтобы как можно скорее спасли Ирию, Амиля, Пятую и всех, кто еще дышит. «По крайней мере, они трое живы», – сказал он себе. Его снова охватила надежда, и страх немного отступил. Терзавшие его картины похорон и мертвых тел сменились более жизнеутверждающими: он увидел, как ухаживает за Ирией, подает ей еду, помогает приготовить ванну, приносит цветы и рассказывает на ночь одну из своих историй. Он подошел к деду, который пожирал кусок чорисо с ломтем хлеба. Тот грозно посмотрел на него и кивнул.

– Боюсь, чтобы свершилось правосудие, придется побороться, – коротко сказал дед.

Они молчали, в задумчивости устремив взгляд на черную гору, погребшую под собой долину. Какое-то время спустя Андре, все так же погруженный в свои мысли, кивнул. «Боюсь, что так», – согласился он и позволил счастью от того, что она жива, захлестнуть себя с головой. Бросив еще один взгляд на гору угля, он подумал, что это воспоминание оставит в душе каждого из них глубокий след, подобный надписи на надгробном камне над пустой могилой. Они на всю жизнь запомнят ту ночь, черную волну, едва не погубившую строптивые сердца.