Андре устроился на веранде, укрывшись пледом. Дед изъявил желание поговорить с ним и, по своему обыкновению, предпочел встретиться на свежем воздухе, а не в доме: он, как и Андре, любил прохладу. Обоим была по душе дождливая и ветреная погода, под стать их характерам. Они любили раскаты грома и не боялись ливня, мороза или бури.

Закутавшись поудобнее, он снова вернулся мыслями к Ирии, к ее сверкающим глазам, к неожиданному поцелую в губы. Она уехала всего несколько часов назад, а он уже тосковал по ней. Каким-то образом то страстное приветствие пробудило в нем что-то доселе спящее; нечто невыразимое поднялось из глубин его души и теперь шептало ему на ухо, что с этого пути надо свернуть. Но он так ее любил! За время учебы в университете ему довелось пережить несколько относительно долгих и относительно ярких любовных историй, но все они меркли пред сиянием ее светло-зеленых глаз, в которых находила свое отражение сама Галисия. По сравнению с невероятной Ирией все остальные казались бледными тенями, и ничего больше не имело значения. Одинокими днями в Саламанке он не переставал думать о ней, о ее светившемся умом взгляде, о привычке задумчиво закусывать нижнюю губу, о том, как изящно смотрится ее талия, когда она взлетает в гору, как просто и элегантно она наряжается для званого вечера. Ее черты навечно были вырезаны у него на сердце, и даже находясь в обществе других дам, он порой остро ощущал ее отсутствие. Он уже давно пытался избавиться от этой одержимости, молился о том, чтобы не поддаваться наваждению, но лишь усердная учеба помогала ему ненадолго отвлечься от мыслей о собственной тете. Наконец как-то ночью во сне он поддался желаниям тела и проснулся возбужденный, на влажных простынях и со смятением в христианской душе. «Тот поцелуй распахнул дверь, которую я теперь должен закрыть, но не знаю, хватит ли мне сил», – подумал он. Однако в душе Андре зародилась надежда, обрекавшая его на проклятие, убеждавшая, что тетя отвечает ему взаимностью. Он отчаянно мечтал, чтобы это оказалось правдой. И дикая, беспощадная бестия, известная также как любовь, стремилась поглотить его, обратить в пепел. Он четко ощутил это неудержимое влечение прошлой ночью. Оно охватило его с такой силой, что сон покинул его. Он забыл себя от желания и тайком прокрался в покои своей тети. Не отдавая себе отчета в собственных действиях, он замер, долго и потерянно вглядываясь в лицо Ирии, обрамленное медовыми локонами. Так он и стоял, подобно статуе, тая в себе всю страсть мира, терзаемый грехом похоти по отношению к той, кем обладать не может, проклятый, обреченный тянуться к запретному плоду, ведомый шепотом алых демонов, побуждавших его обнять ее в надежде предаться совместному безумию. И хотя откуда-то из глубины доносился голос разума, кричавший, что он должен уйти из ее спальни, возможно, уйти из дома, и что если его обнаружат здесь, то он запятнает честь тети, он продолжал стоять. Напротив, он, очарованный, коснулся шелка ее волос и, заглядевшись, мягко поцеловал в губы. Она пошевелилась во сне, и страх быть пойманным набросился на него, точно дикий зверь. Он сбежал в расстроенных чувствах и рухнул в свою постель, мечтая провалиться в сон. «Да что с тобой такое, глупец? – покаянно спросил себя он. – А если бы она проснулась, если бы тебя застали в ее спальне? Эгоистичный безумец. Она ничем подобного не заслужила». Все это было сумасшествием, лихорадочным бредом, вызванным воспоминанием о ее поцелуе. Поцелуе, в котором, безусловно, не было пылкой страсти, поцелуе невинном и сестринском.

– Ай, малец, как же ты возмужал! – услышал он вдруг с другой стороны веранды.

Андре подскочил от неожиданности: ему вдруг показалось, что говорящий может прочесть его мысли. Обернувшись, он увидел Сельсу, свою няню: от ее широкого лица и ласкового взгляда исходил свет, одежда, напротив, была темной. Волосы покрывала косынка, в руках были дорожные сумки.

– Я приехала сразу же, как услышала, что вы вернулись, – добавила старушка. – Ваш дед послал за мной старшего пастуха Фернана с экипажем.

– Эх, нянюшка, – Андре крепко обнял ее, – вы не представляете, как я по вам скучал.

Нянюшка – так Сельсу звали в семье – была им как родная. Она жила в доме еще со времен прапрадеда Мартина, к которому поступила на службу десяти лет от роду. Она же и похоронила Мартина и его супругу Агустину, когда тех убили французы, явившиеся с Великой армией Наполеона насаждать свой закон. Нянюшка вырастила три поколения Кастронавеа: деда Доситеу, потом отца и, наконец, их – Ирию, Амиля и Андре, Баси и Матильду – и была настоящей опорой для семьи. Восьмидесятидвухлетнюю няню в имении обожали все.

Андре слегка отстранился, взял ее родные шершавые руки в свои и расцеловал в обе щеки. В ответ она наградила его единственным поцелуем и, как обычно, засмущалась, когда он погладил ее по щеке: хотя Сельса была очень доброй и любящей, когда дело доходило до поцелуев, на ласку она скупилась. Кто-то мог бы решить, что она холодна или что ей претят нежности, но в действительности ей попросту делалось неловко. Именно из-за своей стеснительности она казалась столь сдержанной и немногословной. Пребывание в центре внимания казалось ей страшной пыткой. Сельса тут же заливалась румянцем и молилась, чтобы про нее поскорее забыли: она всегда старалась держаться в тени. Поэтому, когда Андре гладил ее по щеке и всячески ластился, или, веселясь, говорил какую-то дикость, чтобы она забавно повозмущалась, или бросался плясать перед ней чечетку, она прикрывала рот рукой, смущенно посмеиваясь, и говорила: «Ой-ой-ой, сеньорито Андре, да вы с ума сошли».

– Я собирался заехать к вам в Фитойро сегодня утром, – сказал он. – Но раз вы тут, надеюсь, что погостите подольше.

– Для того я и приехала, сеньорито. А дед? Он дома?

– Да, он скоро закончит обсуждать виноградники с Хулианом, что из Трабасос. Ах, няня, как же я вас люблю!

– А я-то вас как, соколик мой ясный, – привычно повторила она, и Андре захлестнула волна любви к старушке, от которой он всю жизнь видел одну лишь доброту. – А что наши Ирия с Амилем, они тоже по дому бродят?

– Нет, они недавно отправились в окрестности Рубьяны. Вернутся через пару дней.

Она кивнула.

– Славно, славно, пойду тогда оставлю это все, я привезла немного шоколада и испекла эмпанаду, которую вы так любите, – сказала она и снова взялась за сумки, чтобы зайти в дом.

Андре тут же преградил ей дорогу и забрал тяжести.

– Погодите-погодите, не утруждайтесь, не в ваши годы, – сказал он и позвонил в колокольчик, чтобы слуги вышли им помочь.

Дверь открыл Висенте, старший лакей и камердинер деда. Увидев Сельсу и ее сумки, он щелкнул пальцами, подозвав двух привратников, и те аккуратно забрали вещи.

– Сеньора Сельса, как вы? – спросил Висенте. – Мы ждали вас вчера.

– Знаю, но я уже не та, что прежде, Висентин, – мирно ответила она, заходя в дом.

– Что-то, видно, нашло на старшего пастуха, раз он не помог вам подняться по парадной лестнице.

Сельса только отмахнулась. Все знали, что скромная нянюшка скорее предпочтет закрыть глаза на чужие промахи в ущерб себе, лишь бы не видеть разногласий. Случись таковые, она тут же грустнела и незамедлительно прилагала все усилия, чтобы избежать ссоры, особенно если сама была ее причиной. Однажды нынешняя экономка, Нэвес Нуньес, которая на тот момент проработала в доме всего несколько месяцев и еще не знала Сельсу, увидела, как та поправляет скатерть и салфетки. Нэвес осведомилась у нянюшки, кто она, и, услышав в ответ, что она няня, отчитала ее за то, что берет на себя чужую работу. «Держитесь в рамках своих обязанностей, сеньора», – сказала ей Нэвес. Бедняжка Сельса молча вышла из комнаты, пристыженная и со слезами на глазах. Когда дед Доситеу узнал о случившемся, он созвал всю прислугу и объяснил, как много значит для семьи эта женщина и что больше подобного никогда не должно произойти. «Сельса заслужила право делать в доме все, что посчитает нужным, и никто ей не указ», – сказал он, а потом повернулся к няне: «Вы часть семьи, и если кто-то здесь этого не понимает, ему не место в этом доме. Сеньорита Нуньес, собирайте вещи. Вы свободны». Раскрасневшаяся Сельса только кивнула, надеясь, что на этом споры закончатся. Однако потом, оставшись наедине с дедом, она попросила его не увольнять Нэвес, ведь та не виновата: она же ничего не знала про Сельсу и ее историю. Доситеу ни в чем не мог отказать нянюшке – та заботилась о нем с семи лет – и потому сразу согласился. И надо сказать, что донья Нэвес держала дом в идеальном порядке, и, если спросить у нее, где найти ту или иную вещь, она всегда знала ответ; дед полагал ее одной из лучших своих служанок.

Андре наблюдал, как Висенте помогает Сельсе пройти в дом. Затем он увидел, как Доситеу, который к тому моменту спустился по деревянной лестнице в парадную, поцеловал няню, погладил по щеке и, бережно взяв ее руки в свои, перемолвился с ней парой слов. «Сельса одна из немногих, с кем дед по-настоящему ласков», – подумал Андре. Наверняка таким же он был и с бабушкой Асунсьон, своей первой женой. Рассказывали, что бабушка – Андре ее не застал – была человеком добрейшей души и что после того, как она сгорела от дифтерии, дед был совершенно безутешен. Говорили также, что она всегда пахла нафталиновыми шариками и лавандой и, по словам деда, была хохотушкой и каждый день встречала с улыбкой на лице.

– Андре, – позвал его дед, – сходи за теплой одеждой, мы вернемся уже в ночи. Хочу по дороге заехать отобедать в фуранчо Руфино и потом показать тебе кое-что.

Он послушался и, надев фетровую шляпу и добротное кожаное пальто, отправился с дедом верхом в Кастро-Кальделас. Они пересекли Ас-Айрас и все утро поднимались в направлении Вильямайора и Камбы. Доситеу расспрашивал его про жизнь в Саламанке. Андре рассказывал только те истории, которые соответствовали случаю, и не интересовался целью поездки. Он знал, что дед все расскажет, когда настанет нужный момент. Около полудня они прибыли в Кастро-Кальделас. Возвышавшийся над городом замок с двойной стеной и донжоном, казалось, следил из тумана за их приближением, подобно молчаливому стражу. Они добрались до Сима-да-Вилы, исторического центра города, где пообедали в Каса Руфино. Хозяином фуранчо был один из пастухов Доситеу по имени Руфино. Он ходил за поголовьем кальдел – местной галисийской породы коров. Супруга Руфино, Аделаида, приготовила специально для Доситеу его любимое рагу с рапини, картошкой, чорисо и салом на углях в горшочке с узким горлышком. Андре подумалось, что дед, должно быть, предупредил их о предстоящем визите заранее и, следовательно, давно запланировал эту поездку.

Распрощавшись с ними, Андре и Доситеу покинули город и направились к пристани Параделы у реки Силь. Оттуда на понтоне они переправились на другой берег. Затем поднялись на вершину высокого холма, откуда открывался вид вдаль; на горизонте клубились тяжелые облака. Андре отметил про себя, что очертания зеленых гор, простиравшихся от реки до самого Кастро-Кальделаса, напоминают каменное море с белыми барашками облаков. Доситеу уселся на один из камней и воззрился на раскинувшуюся перед ними немую картину восхищенным, сияющим взглядом.

– Я иногда приезжаю сюда подумать, Андре, – неожиданно сказал он, доставая из кармана полушубка наваху и немного сыра. – Эта земля нас всех переживет. Вся история человека проходит перед ней: его рождение и смерть, его войны и завоевания… но она не меняется. Невозможно не слышать, как бьется ее сердце, Андре. Особенно если ты Кастронавеа. Случись такое, что кто-то из нас вздумает нарушить ее покой, вытянуть из земли все богатства, выпить все соки, и наш род будет стерт с лица земли, будто нас и не было никогда. Поэтому я и люблю смотреть на эти просторы. Они у меня вызывают… боль.

– Боль?

– Они служат напоминанием о том, что мы всего лишь пыль по сравнению с землей и ее вечностью, – он взглянул на Андре загадочно и пронзительно. – Поэтому я привел тебя сюда, Андре. Грядут новые времена. Все изменится в Галисии, во всей Испании.

– Из-за постоянной смены правительств?

– Нет-нет. Изменится сама жизнь, Андре. – Дед протянул ему кусочек сыра, зажав его между большим пальцем и лезвием навахи, и покачал головой. – Через несколько лет в Монфорте и Оренсе проведут железную дорогу, и вслед за этим изменится все. Наш образ жизни уходит корнями в древность, и мир наш становится все меньше и меньше. Дон Исидро с его предприятиями, с бельгийскими, американскими и прочими партнерами – ненасытная саранча; глядя на этот пейзаж, они видят не наследие, которое надобно сохранить, а добычу, которой любой ценой необходимо поживиться; их алчность не знает границ, и им не понять, что этот пейзаж никогда не будет принадлежать им, сколько бы они ни скупали земель и ни открывали шахт.

– Ты привел меня сюда, чтобы я это понял?

Доситеу кивнул.

– И еще потому, что из всех нас только ты, Андре, сведущ в этом новом мире и можешь противостоять им, остановить их. Ты учил язык, который для них – что каленое железо, он держит их в узде, связывает рамками закона, и именно он поможет тебе не допустить, чтобы у семьи отняли то, что принадлежит нам. В этом ты должен будешь помочь тетке. Временами закона может оказаться недостаточно; иногда корыстолюбцы готовы использовать любые средства, дабы заполучить то, чего желают. Но тут уже за дело возьмутся Ирия и Пятая. Они часть другого мира, дикого и древнего, и знают: если хочешь выжить, не переставай бороться. – В глазах Доситеу сверкнула непоколебимая решимость. – Ты должен следить за этими переменами, Андре: железная дорога, фабрики, уголь. Они могут принести как новые возможности, так и погибель.

– Да, дедушка… Я буду… бдителен.

Доситеу улыбнулся в ответ на его слова и взъерошил ему волосы, как любил делать, еще когда Андре был ребенком.

– А… Амиль?

– В отличие от тебя, брат твой не отличается ни наблюдательностью, ни мужеством, ни силой духа, необходимыми для принятия решений. Пусть посвятит себя животине. Если вы с теткой из жалости или в миг слабости позволите ему вмешаться в дела, ждите неприятностей. Для Амиля голос самолюбия звучит громче, чем голос рассудка.

Андре погрузился в раздумья. Любуясь пейзажем в пьянящей тишине, он свыкался с мыслью о том, что дед возложил на его плечи защиту семьи и своего наследия. Андре принял эту ношу. Он уже давно знал, что этот день настанет. Это его не тяготило, совсем напротив. Он разбирался в делах семьи. Не разбирался он только в том, что касается любви, а в частности, Ирии.

Андре знал, что сохранит в памяти эту поездку в зеленые горы – в мир его деда, несгибаемого Доситеу, как один из самых драгоценных уроков в жизни. Больше за весь вечер, даже на обратном пути, они не обменялись ни словом. Андре с горечью думал о том, что время так скоротечно, что нельзя остановить эти ускользающие мгновения, только навечно оставить в воспоминаниях. В Ас-Айрас они въезжали глубокой ночью, по-прежнему погруженные в тишину, как вдруг ее прорезал душераздирающий крик Кристины. Андре со сжавшимся сердцем пришпорил кобылу и припустил за дедом до самой веранды. Старший пастух Фернан с искаженным лицом вышел им навстречу.

– Что здесь произошло, Фернан? – спросил дед.

– В горах случился обвал, сеньор: Рубьянский скотный двор смело. Все наши под завалами.

* * *

Себастьян Ордас несся по подвесным галереям дома, пока во внутреннем дворе дон Орасио Сальватерра раздавал указания управляющим. Себастьян не стал стучать, а рывком распахнул дверь в родительскую спальню и подскочил к постели, чтобы растормошить Исидро.

– Отец, отец! – вскричал он. – Шахты Наседейро!

Исидро едва шелохнулся и сонно приоткрыл глаза. Корделия глубже зарылась в простыни, не обращая особого внимания на сына.

– Ну же, просыпайтесь! – не унимался Себастьян. – В горах был оползень, и терриконы обрушились на долину внизу.

Исидро резко вскочил с постели с перекошенным лицом и выпученными глазами. Себастьяну показалось, что кожа отца обрела желтовато-серый оттенок. Мать мгновенно подняла голову.

– Есть погибшие? – спросила Корделия.

– Среди наших нет, – ответил он. – Но дочь дона Доситеу, его старший внук и несколько пастухов оказались под обвалом. Я послал туда всех наших расчищать завалы.

Исидро подошел и взял его за руку, когда в дверях появился дон Орасио Сальватерра, который, невзирая на происходящее, выглядел на удивление спокойно. Сдержанная манера, с какой гусар подходил к решению проблем, действовала Себастьяну на нервы. Тот вечно курил трубку, вечно поглаживал свой шрам, будто талисман на счастье.

– Помоги одеться, – велел отец, и Себастьян встал на колени, чтобы обуть его. – Дон Орасио, проследите, чтобы никто не трепал языком про терриконы; нельзя, чтобы кто-то пронюхал, что они были переполнены.

– Отец, – позвал Себастьян, посмотрев на него снизу вверх. – Вполне вероятно, что виной оползню обильные дожди, но я уверен, что если бы не угольные отходы…

Исидро схватил его за подбородок с такой силой, что Себастьян запнулся. Его всегда одолевал первобытный ужас, когда он встречался взглядом с безумными глазами отца. Ему становилось настолько не по себе, что он не мог возразить ни слова. Он чувствовал себя таким беззащитным, словно стоит перед Кроносом, властителем титанов, который вот-вот сожрет его.

– Себастьян, никогда больше не произноси этого вслух, – сказал Исидро, встряхнув его. – Ты понял меня?

– Сынок, послушай отца, он знает, о чем говорит, – добавила мать, поднявшись с кровати и надев красный шелковый халат.

Себастьян кивнул, в очередной раз уступив давлению родителей: еще один камень на гору несчастий, скопившихся у него на сердце. Мать любила его всей душой, но в том, что хоть как-то касалось воспитания сына, полностью слушалась отца. «Ты мертвец, Себастьян, – подумал он со странным безразличием к собственной судьбе. – Ты рабски повинуешься желаниям отца, который давно уже тебя убил». Это произошло в тот единственный раз, когда Себастьян, еще юный, всего где-то восемнадцати лет от роду, пошел против отца. Он сказал Исидро, что его мечта – выступать на сцене, примерять на себя чужие жизни и характеры. Отец посмотрел на него равнодушно, будто родной сын обернулся незнакомцем, и произнес: «Ты будешь учиться на инженера, а если когда-нибудь выйдешь на эту свою… сцену, станешь здесь чужим, и относиться к тебе в моем доме будут соответственно». Следуя неизвестно откуда взявшемуся порыву, Себастьян со всем пылом юности заявил, что от своей мечты не откажется. После этого он собрал чемодан, чтобы поехать в Мадрид, но прежде, чем он успел нанять дилижанс, откуда ни возьмись выскочили двое неизвестных, ограбили его и избили, оставив в крови и с чувством уязвленного достоинства. Его нашел один из жителей Понферрады: узнав сына дона Исидро, он сперва привел Себастьяна к себе домой, а потом отправил весточку в резиденцию его отца. Поначалу никто не пришел, но на следующее утро явился вечно безмятежный дон Орасио, чтобы вернуть блудного сына домой и показать врачу. Так погибла надежда юноши на независимость, на свободную жизнь вдали от деспотичного сюзерена, алчного узурпатора, ставшего причиной всех его несчастий, которого Себастьян звал отцом.

– Ступай с доном Орасио, – сказал отец, отпуская его. – А я займусь горным инспектором: расследование, вероятно, поручат Эмилио Хирону, а он всегда легко принимал деньги.

– Старый галисиец этого так не оставит, – вставил дон Орасио, затянувшись табаком из трубки.

Себастьян покинул спальню, ничего не сказав, и подошел к перилам, на которые прежде швырнул свое пальто.

– Будем решать проблемы по мере их поступления, сеньор Сальватерра. – Себастьян услышал ответ отца управляющему, поскольку в тот момент в спальню заходил камердинер Франсиско. – Наконец-то. Где вы пропадали, человек хороший?

– Мне только что сообщили, сеньор.

– Ладно-ладно. Поправьте на мне жилет.

Себастьян не стал их дожидаться. Он набросил пальто и спустился по лестнице. Его душа рвалась на части. В ушах звенел голос, голос побежденного: он должен молчать, он соучастник грязных делишек отца и виноват в гибели людей. Он неделями предупреждал отца, что может произойти несчастный случай, и, несмотря на усиленные балки, невзирая на все меры предосторожности, земля тронулась и погребла под собой тех несчастных. И среди них были не кто иные, как Ирия и Амиль де Кастронавеа, тетя и брат Басилисы, славной и своевольной девушки, которая полтора года назад пленила его сердце на званом вечере у магната Немесио Фернандеса. С тех пор они несколько раз пересекались на летних пикниках и праздниках, где ему удавалось с нею побеседовать. При каждой встрече он из кожи вон лез, чтобы поухаживать за ней, а в последний раз даже осмелился подарить ей ленту для волос небесного цвета. Он надеялся, что в следующий раз Баси ее наденет. Но теперь его чаяниям едва ли суждено сбыться. «Ты никогда не сможешь решать за себя, – подумал он. – Из-за тебя погибли люди». От этой мысли у него заболела душа, и он замер на пороге дома с комом в горле. Он почувствовал себя слабым, никчемным созданием, неспособным даже противостоять отцу. «Нет ничего хуже трусости, – упрекнул себя он. – А ты трус». Он переборол отвращение к себе, как и всегда, и выпрямился. Робкий внутренний голос, твердивший, что еще не все потеряно, что можно свернуть с проторенной дорожки, снова обрести себя, свою свободу, был лишь неверным эхом утраченной мечты. Себастьян сел на лошадь и нахлобучил шляпу. Скача под рассветным дождем, он заплакал, как часто с ним случалось; дождевая вода смешалась с его слезами, и он на мгновение увидел, как поднимается на сцену мадридского театра, декламируя что-то зрителям. «Лучше бы в мире не было этих проклятых мечтаний и вечных поисков призвания; жить было бы намного проще», – подумал он и пришпорил коня, разрывая мысли в клочья.