Девять месяцев спустя

Баси снова встала, сонно устроилась в кресле-качалке и дала грудь ребенку. Тот немедленно принялся жадно сосать: его беспокойный, горестный плач прервался, будто внезапно стихшая буря. Баси вгляделась в ночь, в сады маркиза дель Альто-Альбуркерке, где росли черешня и миндаль. Она обязана дону Родриго жизнью. Он не только спас ее в ту грозовую ночь, но и взял под свое крыло, невзирая на то, что ее заклеймили изменницей. На протяжении этих месяцев многие пытались настроить его против нее, прикрываясь притворным беспокойством. Она же просто рассказала ему правду. Маркизу было под семьдесят, он жил уединенно, покинув мадридский двор, где имел огромное влияние благодаря своим действиям в войне за независимость; выслушав ее, он не стал выносить никакого суждения. Только шумно выдохнул и позвал своего дворецкого.

– Сеньора задержится у нас надолго, – сказал он, а затем повернулся к Баси и взглянул на нее из-под густых бровей. – Вы можете родить ребенка здесь, донья Басилиса, вы не доставите нам никаких хлопот. Я понимаю, что вы не хотите возвращаться домой, не разрешившись от бремени, и терпеть во время беременности насмешки тех, кто считает, что отцом является ваш предполагаемый любовник. – Она тихонько кивнула, отчаянно благодарная ему. – Мне всегда казалось, что сплетни делают жалкими и презренными тех, кто их распространяет. Того, что я от вас узнал, мне более чем достаточно, чтобы приютить в своем доме порядочную сеньору и добрую христианку.

Позже, когда она прожила у него уже какое-то время, дон Родриго поведал ей и о своих бедах: он был женат, но его маркиза сбежала много лет назад, и он больше ничего не слышал о ней. Дон Родриго был глубоко верующим человеком и жил по законам церкви – каждый день посещал мессу, исповедовался, молился до и после каждой трапезы, – а потому хранил верность супруге, хотя больше всего на свете хотел иметь детей. Быть может, именно из-за своего прошлого, а может быть, поверив в историю Баси, он решил защитить ее. Сухощавый маркиз производил впечатление человека, не терпящего людского злословия: за свою жизнь он наслушался всяческой околесицы о том, как надо обращаться с женщинами, чтобы они не сбегали от своих мужей. Ему довелось побывать жертвой бесчисленных критических высказываний в этом духе и фальшивого сочувствия знакомых.

Баси прониклась искренней нежностью к этому старику, прослывшему ворчуном, довольно язвительно помыкавшему слугами и с недовольным видом отправлявшему визитеров восвояси.

Именно потому, что она не желала становиться мишенью насмешек, Баси решила скрыть место своего пребывания; она рассказала обо всем только сестре, чтобы, если Баси не переживет роды, та поведала родным, что с ней случилось, и малыша забрали в семью. Но при встрече Матильда сообщила ей, что Андре ищет ее повсюду, как проклятый. В конце концов Баси почувствовала себя обязанной написать в Галисию: у нее все хорошо, она цела и невредима, а вернется, когда придет время. Она не стала ничего говорить ни про беременность, ни про скандал. С тех пор ее беспокоило только то, переживет ли она рождение ребенка, а когда он появился на свет и она оправилась от родов, Баси стала планировать возвращение в Галисию.

– Я должна вернуться к своей семье, дон Родриго, я и так уже долго злоупотребляю вашими гостеприимством и заботой, за которые никогда не смогу отблагодарить вас, – сообщила она своему покровителю несколько часов назад.

– Вздор, милое дитя, вы составили старику чудесную компанию, – ответил он. – Лучшую за последние годы. – Она приблизилась к нему и поцеловала в щеку. – Эх, была бы у меня такая дочка, – закончил он угрюмо; впрочем, он всегда звучал хмуро.

Баси трепетно обняла его, как сейчас обнимала своего сына, которого назвала Адрианом в память об отце и брате: им всегда нравилось это имя. Отвернувшись от окна, она осторожно устроила малыша в люльке. Потом забралась в кровать и поддалась усталости. Она едва успела заснуть, как встревоженно подскочила от стука в дверь. Ей показалось, что она спала недолго, но при этом она прекрасно отдохнула. Ночная тьма покинула комнату, и теперь ее пронизывали лучи утреннего солнца. Баси проморгалась, чтобы стряхнуть остатки сна; кто-то снова постучал в дверь. Она села в постели, завернулась в пеньюар тонкой вязки и разрешила войти.

– Сеньор просил разбудить вас по срочному делу, – сказала служанка. – Он ждет вас в зале для завтрака.

Баси кивнула, сонная и озадаченная.

За неполные десять месяцев, что она провела в его особняке, маркиз ни разу не вызывал ее подобным образом. Она потянулась, как следует привела себя в порядок и спустилась в зал с Адрианом на руках. Дон Родриго ждал ее, расхаживая по комнате от стены до стены: по его скулам нетерпеливо ходили желваки, а лоб был нахмурен сильнее обычного. Она поздоровалась, но он только кивнул и протянул ей сложенный пополам листок бумаги.

– Дорогая, боюсь, вы немедленно должны ознакомиться с содержанием этого письма, – произнес он и щелкнул пальцами, чтобы сопровождавшая ее служанка забрала ребенка. – Вот из-за таких вещей я и избегаю всякого общества.

Баси взяла письмо, пока дон Родриго бормотал что-то себе под нос, сжимая зубы.

– Его доставили сегодня утром на мое имя, – добавил старик, сдерживая рык.

Охваченная любопытством, Баси прочла имя отправителя. Это была донья Эулалия. Она осторожно открыла письмо и прочла:

«8 октября 1848 г.

Дражайшему другу, дону Родриго Кастельяру-и-Фицэрберту, маркизу дель Альто-Альбуркерке.

Мне было неприятно услышать, что ваше сиятельство решили принять у себя донью Басилису, ведь, как вам известно, ее застали в неприличном положении с графом Саламединой, доном Артуро де Вильянуэва. Я знаю, что вам рассказывали об этом в других письмах, где наши общие друзья предупреждали вас, какие пагубные последствия вы можете на себя навлечь, деля кров с прелюбодейкой. Однако, по всей видимости, теперь настал мой черед посыпать голову пеплом: тогда я сочла своим долгом сообщить ее супругу об увиденном мною на приеме, а теперь мой долг – сообщить вам, что, быть может, донья Басилиса вовсе не изменница, а жертва.

Вчера я встретила дона Артуро на вечере у Флоридабланки. Как вам известно, он по-прежнему посещает подобные приемы. Его наряд свидетельствовал о некоторой независимости от дяди, который, как вы знаете, поддерживает его финансово; к тому же он кичился этим, утверждая, что совершил удачную сделку.

Но самое важное, что на том вечере появился человек, представившийся доном Орасио (впоследствии он упомянул, что прежде служил в Гусарском полку принцессы): он пришел, чтобы обсудить с доном Артуро какие-то важные дела. Должна отметить, что, хотя этот дон Орасио и выглядел благородно, вид его показался мне несколько зловещим. Вы бы наверняка запомнили его, если бы повстречали: у него нет одной руки. Они удалились, чтобы поговорить, но мне пришлось отлучиться в уборную, и я случайно услышала, как они беседуют в одной из комнат.

Разумеется, я не собиралась подслушивать, но я стала невольной свидетельницей их разговора, уловив одну фразу, которую гусар сказал дону Артуро, когда я проходила мимо: „Это последняя оплата за дочку скотовода“. И после этого он протянул ему щедро набитый кошель.

Как вы понимаете, эти слова вкупе с показной расточительностью дона Артуро в последнее время, а ведь у него деньги вечно утекают сквозь пальцы, навели меня на мысль, что ваша юная гостья могла оказаться жертвой чужих козней. Однако я не готова спасать ее из огня, ведь она с той же вероятностью могла и сама поддаться на очарование дона Артуро. Полагаю, вам известно, что несколько лет назад моя племянница Каталина попала в сети этого соблазнителя и едва не выскочила за него замуж самым неприличным образом. Как только он услышал, что, выйдя замуж без родительского согласия, она не унаследует три миллиона реалов, вся его любовь тут же испарилась, будто ее и не было.

В любом случае я полагаю, что вам следует знать о произошедших событиях: они меняют все, и к тому же я не хочу причислять себя к тем женщинам, которые своей болтовней губят невинных девушек, счастливых в браке.

Вам решать, как быть с вашей гостьей: окажись мои последние подозрения правдой, она заслуживает безусловного прощения. Если она виновна, то достойна всеобщего презрения; если же нет, нам, пожалуй, стоит наказать мужчину, который в ответе за сложившуюся ситуацию.

Искренне ваша,

донья Эулалия де Толедо, графиня Монтес».

Баси почувствовала себя совершенно подавленной. Все с ней случившееся оказалось заговором с целью испортить ее репутацию. Грудь сдавило болью, подбородок задрожал от глубокой обиды. «Это была ловушка», – твердила себе она, и в ее мыслях возникли лица свекра со свекровью, дона Исидро и доньи Корделии, каменных истуканов, незыблемых, как сама вселенная, упрямо пытавшихся управлять жизнью сына и ее жизнью. Они, коварные, не желая отпускать Себастьяна, решили заплатить за ее позор. Баси должна была бы почувствовать облегчение, но ее замутило, подкатил рвотный позыв. Дон Родриго, не изменяя себе, подскочил к ней и вовремя подхватил.

– Маргарита, вы разве не видите, что девочке дурно! Пусть принесут какую-нибудь емкость, ее может стошнить, – приказал маркиз служанке со своей привычной сварливостью.

Баси взяла себя в руки и отстранилась, заглядывая в глаза хозяину, с большой бережностью поддерживавшему ее голову. Она не могла вымолвить ни слова; лицо ее исказилось от нахлынувшей досады, и она расплакалась. Баси повисла на шее у дона Родриго: тот выстоял на ногах, подобно неколебимой бронзовой статуе. Она вцепилась в него, будто стремясь удержать всю заботу, что он проявлял к ней, нашла пристанище в руках у старика, который отнесся к ней, как к собственной дочери. Она не знала, сколько времени прошло, пока не иссякли слезы. Баси даже не заметила, как принесли небольшую – уже не нужную – кадушку на случай, если ей снова станет дурно. «Глупая! Наивная! Дурочка! – костерила себя она, сдерживая новые приступы рыданий. – Могла бы и догадаться, что родители Себастьяна не отпустят поводок». Сперва шахта, потом это.

Она почувствовала себя беспомощной и полной мстительной ярости, загоревшейся у нее в груди; потихоньку слезы уступили место безмятежному спокойствию. Прежде ей хотелось только вернуться к полюбившемуся положению в обществе, за которое ей пришлось заплатить так дорого – своей репутацией, семьей, деньгами. Но теперь, когда такая возможность появилась, она не ощущала себя счастливой; все ее мысли занимал сын и месть Ордасам. Ей никогда никого не доводилось ненавидеть, но то, что вскипело теперь в ее груди, вырываясь на волю, более всего походило на ненависть.

Дон Родриго, которому возраст напоминал о себе болью в коленях, оперся о спинку кресла и присел рядом с Баси, взяв ее за руку.

– Возвращайтесь в Галисию. Вас ждет семья, и вы должны вернуть мужа.

– Не знаю, смогу ли я его простить.

– Вы должны – ради сына, – сказал он, целуя ее руку. – Остальное оставьте мне: я на весь Мадрид разнесу весть о случившемся, к несчастью некоторых персон.

– Дон Родриго, вы мой ангел-хранитель. Я никогда не смогу отплатить вам за все…

– Вздор, – ответил он. – Ни о чем не беспокойтесь. Ступайте, закончите приготовления к пути. Дамиан, возница, и два лакея будут ждать вас, чтобы отправиться в Галисию.

Баси кивнула и снова ласково поцеловала его в щеку. Она покинула комнату, сжимая в пальцах письмо – неопровержимое доказательство ее невиновности. Если вчера она только подумывала о возвращении домой, в свою родную Галисию, то теперь отчаянно рвалась туда. Но она должна сделать все как следует. Вернувшись в свои покои, она взяла с туалетного столика перо и чернила и написала Матильде, рассказав ей обо всем. Затем собрала свои немногочисленные вещи и приготовилась к отъезду.

Пока Баси спускалась к парадному выходу по лестнице, украшенной колоннами в дорическом стиле, в ней волной поднималось ощущение собственного могущества, говорившее ей, что Себастьян – простит она его или нет – навсегда теперь освободится от губительной власти своих родителей. Он сделает это ради блага своей жены, их сына и, разумеется, собственного душевного здоровья. А она только порадуется: одно это наверняка необратимо разрушит жизнь Ордасов.

* * *

Гранатовое бархатное платье Ирии с пышным турнюром безупречно сочеталось с сюртуком и шейным платком дона Фелипе, только что вернувшегося из Мадрида. Он дважды похлопал ее по руке и скромно улыбнулся. Она ответила благосклонным взглядом. Они казались идеальной парой.

Ирия и дон Фелипе прогуливались, проверяя, как продвигается последний этап восстановления имения. Работы шли уже около девяти месяцев; как и во всяком проекте, возникали непредвиденные обстоятельства, но упорство и деньги (в этом случае – дона Исидро) дали свои плоды. Ирия подняла взгляд: там, где прежде стоял один фасад и большая часть помещений прислуги, теперь гордо возвышалось новое крыло. Поначалу она хотела сделать все в точности так, как она помнила, но затем все же внесла некоторые изменения, увеличила часть комнат – например, главный зал, уборные, библиотеку.

Со встречи с доном Исидро прошел уже год, и шахта теперь принадлежала ей. Ирии было совершенно неважно, остался ли там уголь: как только договор вступил в силу, она приказала взорвать вход в шахту, чтобы больше никто не поддался соблазну ее открыть. Вдобавок дон Исидро осушил ее досуха, не оставив новой владелице ничего. Итак, строительство дома подходило к концу, дон Исидро был выдворен с ее земель: казалось, что все налаживается.

Но это было не так. Между Ирией и Андре все еще зияла бездна. Он ни минуты не мог вынести присутствие дона Фелипе, изнывал от безумной ревности, но Ирия оставалась тверда и каждую ночь преодолевала желание быть с ним. К середине года возникшая между ними отчужденность вылилась в разлуку – Андре решил уехать в Мадрид на неопределенный срок. Он полагал, что подальше от дорогого ее сердцу дона Фелипе и осаждавших ее писем, прогулок и визитов ему будет проще успокоить свое сердце. Как это ни печально, после отъезда Андре Ирия получила от него всего одно послание, где говорилось, что он добрался до Мадрида. Потом – тишина. Она отправляла ему письма три-четыре раза в месяц, но все они остались без ответа. Через два месяца разлуки Ирия перестала писать ему, решив, что только раздражает его своими письмами.

Она взглянула на дона Фелипе, и тот проронил что-то о том, как замечательно удался новый подъезд к имению – более просторный, с продолговатой площадкой в центре, чтобы могли разъехаться экипажи. Она кивнула и показала ему, где будет стоять фонтан с выходящими из воды сиренами с кувшинами, из которых вода будет стекать обратно в чашу. Друг пристально посмотрел на нее, Ирия ответила ему пустым взглядом. Опустив глаза, она невольно вспомнила, как Андре вскочил в пролетку, разлучившую их. Он забрал с собой половину ее сердца, и она гневно молотила подушку по ночам.

– Мой король, пусть твой разум победит чувства и поймет, что дон Фелипе теперь лишь мой добрый друг, – сказала она ему на прощание, хотя и знала, что это вовсе не обязательно так. Дон Фелипе подставлял плечо ее слезам, стал ей близким другом, облегчившим ее печаль и горечь утраты, человеком, с которым она чувствовала себя любимой – пусть даже и в половину той силы, с которой она обожала Андре. Но она понимала, что для дона Фелипе все совсем иначе. После проведенной вместе ночи, после того, как они испили необузданную страсть друг друга, он следовал за ней с желанием в ясных глазах, таивших в себе томление и тоску; он брал ее за руку, когда хотел обнять за талию. Его молчаливая любовь была такой сильной, что иногда воспоминания о той ночи оглушали и ее. Если бы Андре не вернулся из мертвых, она бы бросилась ему в объятия. Дон Фелипе был ее утешением так же, как прежде смешливый Андре с их играми был ее радостью. И все же Ирия понимала, что ее влечение к дону Фелипе оставалось лишь бледной тенью любви и страсти, что она испытывала к племяннику. Для нее не было ничего важнее его любви – ничего, кроме свободы.

Итак, ее король уехал, а она осталась; его сердце разбито ревностью, не дававшей ему житья, ее душа истерзана долгой разлукой с любовью всей ее жизни. В последующие месяцы дон Фелипе пытался сблизиться с ней еще сильнее, и Ирии все труднее становилось не поддаваться искушению. Исполненное понимания выражение лица, затаенная нежность, пристальный взгляд, опускающийся от ее глаз к губам, невинный поцелуй в щеку. Все это – вехи мучительного пути, в конце которого она расстанется и с доном Фелипе. Вскоре он поймет, что ее стены неприступны даже в отсутствие Андре, и тут же отдалится от нее, разрушив их дружбу, чтобы избежать лишних страданий.

– Вы уже знаете, когда сможете переехать? – поинтересовался ее спутник, любуясь цветочной отделкой карнизов.

– В конце октября этого года. На самом деле я уже поручила нескольким слугам заняться обустройством дома.

– Я рад это слышать.

– Осталось только внутреннее убранство, – добавила она, – но по моим расчетам к концу ноября мы уже сумеем обосноваться… на прежнем месте.

– Надо будет это отпраздновать.

– Да, – с грустью согласилась она, подумав, что никого из ее близких не будет рядом.

– За садами превосходно ухаживают. Вскоре ваше имение засияет вновь, как вы и хотели.

Она кивнула, и они направились к фонтану охотницы Дианы. Дон Фелипе немного помолчал, любуясь цветами; Ирия не обратила на это особого внимания.

– Я должен буду уехать на табачные плантации в Америке, чтобы проследить за производством; возникли осложнения, требующие моего внимания, – вдруг сказал он, – так что мы не увидимся какое-то время.

– Жаль, что нас ждет разлука, дон Фелипе.

– Есть и другой вариант: вы могли бы поехать со мной, – предложил он, остановившись у фонтана, и журчание воды украшало его исполненные надежды слова.

– Боюсь, на этот раз я не смогу последовать за вами, дон Фелипе, – ответила она.

– Мне так и не удалось тебя понять, Ирия, – сказал он, обращаясь на «ты», – мы провели вместе ночь и… я не знаю, что изменилось, не знаю, что я сделал не так, чтобы…

– Ш-ш-ш, – шепнула она, прижав палец к его губам. – Я уже говорила вам. Я считаю вас другом, очень близким другом…

– Я хочу, чтобы вы стали моей женой.

– Я не выйду за вас, – сказала Ирия, – а вы, как я понимаю, не хотите делать меня своей любовницей.

– А если бы захотел?

– Я бы уже не согласилась, – уверенно ответила она.

– Я больше не могу оставаться по эту сторону границы.

– Вам придется отправиться в Америку одному. Вы заслуживаете встретить женщину, которая вас полюбит.

Дон Фелипе шагнул к ней, глядя ей в глаза с настойчивостью старомодного кавалера. Ирия, прочтя необузданную страсть в черноте его зрачков, на мгновение отдалась ей. Ей захотелось его поцеловать, снова обрести в нем убежище от болезненной любви к Андре, надежную крепость, которая впоследствии обернется темницей; она жаждала броситься в омут с головой, такова была ее натура, но голос разума твердил иное, и сердце ее принадлежало другому. Дон Фелипе обнял ее за талию, и она допустила это. Она погладила его по щеке и, словно плывя против течения, позволила ему накрыть ее губы своими. Ее тут же захватила любовь, которая была не более чем влечением, опрометчивой страстью, и она резко отпрянула.

– Нет, – сказала Ирия, встретив растерянный взгляд дона Фелипе.

Он немного помолчал, будто сожалея о своей несдержанности.

– Хорошо, – произнес он. – Мне очевидно, что вы питаете ко мне чувства, и, думаю, я заслуживаю знать, почему вы снова мне отказываете.

Ирия взглянула на его раскрасневшиеся щеки, на окаменевшее в ожидании ее ответа, которого он и боялся, и желал услышать, лицо. Она кивнула.

– Вы правы, – ответила она. – Я не могу любить вас, как вы того желаете, потому что люблю другого. – Его лицо дрогнуло. – Мои чувства к вам – лишь капля в этом океане.

– Но почему тогда вы отдались мне?

– Потому что думала, что он погиб, – отрезала Ирия.

Взгляд дона Фелипе на миг рассеялся, пока он не осознал, что единственным, кто вернулся из мертвых, был ее племянник. Глаза его широко распахнулись, но она не увидела в них осуждения. Будто смирившись, он взял себя в руки и склонил подбородок к груди.

– Понимаю… – проронил он, не глядя на нее. – Мы оба обречены на невозможную любовь.

Она медленно приблизилась к нему и поцеловала в щеку. Она чувствовала, как между ними рождается отчужденность, как до того – с Андре. Незримое расстояние меж ними вмиг выросло неприступной горой, взыграло безжалостным буйством стихии, показавшимся ей одним из наихудших переживаний. «Внезапно там, где прежде была жизнь, возникает пустота, – подумала она с комом в горле, – и это особенно больно, когда речь идет о дорогих тебе людях».

Дон Фелипе бережно взял ее за руку и подался вперед.

– Если вы можете вернуться без меня, я оставлю вас, чтобы более не докучать вам своими глупыми чувствами.

– В них нет ничего глупого; они делают вам честь, дон Фелипе.

Он поцеловал ее руку и отправился прочь, придавленный весом ее отказа. Ирии показалось, что он сгорбился под этой ношей, а душа его теперь словно бы витала вдали от тела.

Ирия продолжала бродить среди миндальных деревьев, сосен и каштанов ее бесконечного сада до наступления сумерек. Тогда она вернулась в малое имение в сопровождении двух лакеев. Поездка далась ей нелегко, особенно потому, что уже опустилась ночь. Она вернулась в Карбальейро, но мысли ее по-прежнему были прикованы к поцелую дона Фелипе у фонтана охотницы Дианы. Она все сделала правильно, но ей это стоило его дружбы. Сойдя с повозки, она поднялась по маленькой парадной лестнице к главному входу. Там ее поджидал старый дон Косме с серебряным подносом, на котором лежало письмо Андре. Наконец-то! Она просияла от удивления и предвкушения.

– Спасибо, дон Косме, – сказала она, беря письмо с сильно бьющимся сердцем.

– Не за что, сеньорита Ирия, – ответил он. – А, и Пятая хотела вас видеть.

– Передайте ей, чтобы поднялась ко мне в кабинет.

Сдерживая радостную надежду, она направилась к себе в кабинет, чтобы остаться наедине с собой – по крайней мере до появления управляющей. Зайдя внутрь, она открыла письмо, сгорая от тревожного предвкушения:

«25 октября 1848 г.

Дорогая Ирия!

Я давно не писал тебе из страха написать что-то не то и, возможно, этим письмом тоже не смогу передать всю глубину своих чувств, ведь язык мой несовершенен. Разлука с тобой, на которую пришлось пойти из-за боли, что мы испытывали, находясь рядом, видится мне теперь вечной. Твое отсутствие мне стало казаться необратимым, потому что оно всегда со мной, в каждый миг, что я провожу вдали от тебя, твоего запаха, музыки твоего голоса, без вибрации, что приводит в движение молекулы моей жизни, всей моей вселенной, что хранится в каждом участке твоей кожи, где я тону, осыпая тебя поцелуями, пытаясь разгадать тайны твоих залов приемов и садов, твоих слов, что я никак не могу постичь. Твое безмолвие душит меня, и лишь память о тебе позволяет вдохнуть – в каждую секунду, в каждое мгновение, что я плутаю одинокими тропами с наполненной тоской душою, которая осталась без тебя, без твоих объятий, но не согласна отказаться ни от одного из твоих уголков и изгибов, от твоей груди и твоих бедер.

И вот я сижу, выводя на бумаге буквы, но они – лишь пепел, мелкие камешки воспоминаний, и ни одно из них не заменит тебя. Ничто не заменит. Одному твоему присутствию по силам успокоить этого одержимого, болеющего тобой, страдающего неизлечимым пристрастием к твоему смеху, округлому, как весенний холм, на который я уже двадцать лет забираюсь, чтобы любоваться твоими закатами. Я жертва кораблекрушения, что ищет тебя при свете звезд в бушующем море, которое нас увлекло с собой и соединило, – и волна плетью хлещет меня, по-осиному жаля переполненную воспоминаниями душу: как я брал тебя за руку, и мы замирали на миг, и миг этот длился целую жизнь, и мы шли вдвоем по непроходимой дороге, что теперь осталась лишь мазками краски на холсте.

Находясь вдали от тебя, я осознал, что в конце всякой ночи занимается рассвет, что всякая волна разбивается о песок, что никакой разлуки нет и в помине, ведь наши сердца бьются как одно, как и всегда прежде: дикие, неудержимые, страстные, наполняющие друг друга нектаром, огнем, блеском глаз. Я буду ждать тебя тысячу лет. Спалю тысячу ночей в ожидании твоей улыбки, год за годом буду охотиться за каждым твоим движением, ведь мое хрупкое сердце знает, что нет в мире более безопасного места, чем в твоих руках. Там с ним ничего не случится.

Мое восхищение тобой – лишь малая капля в безбрежном море любви к тебе. Прости за ревность безутешного скитальца: ему нужна была разлука, чтобы понять, что без тебя ему нечем дышать. Позволь вернуться к тебе, и я больше никогда тебя не покину.

Твой племянник. Андре».

Стук в дверь вынудил ее спрятать письмо под стол, как напуганную гимназистку, и она поспешно утерла слезы, которые не сумела сдержать. Вошла Пятая в сопровождении Беробрео и, не сказав ни слова, вопросительно дернула головой.

– Не стоит беспокоиться, просто пришло письмо… от Андре, – сказала Ирия.

Пятая продолжала хранить молчание. Выждав несколько мгновений, она взглянула на пса, сидевшего на задних лапах в ожидании приказа хозяйки.

– Он зверски проголодался и просится на охоту, – сказала Пятая, кивнув на Беробрео, и снова посмотрела на Ирию. – Ты не против?

Та, видевшая Пятую насквозь, не нуждаясь в лишних словах, ответила кивком.

– Когда ты вернешься?

– Через несколько дней.

Ирия снова согласно кивнула, и Пятая ушла на охоту: как всегда в таких случаях, за ней тянулся шлейф опасности и гибельного рока. Ирия знала, что управляющей овладевало нечто первобытное, обитающее в диких лесах, что освобождало живущую в ней ведьму. Поджав губы, Ирия отвернулась от двери и посмотрела в окно: Пятая со своим псом покидали имение. Глядя, как она удаляется, Ирия вдруг ощутила острую необходимость дать знать своему племяннику, что она ждет его с самого первого дня, когда он был еще младенцем в колыбельке, а она – восьмилетней девчушкой, что пела ему по-галисийски, чтобы убаюкать. Она уселась за стол и, исполнившись решимости, взялась за письмо, сулящее новую встречу.