Тоска по нерассказанной истории

Влюбленные лежали рядом, обнаженные тела соприкасались, а руки и ноги переплетались..

– Чем заканчивается эта история? – сонно спросила она.

– Я не знаю, – ответил он. – Не уверен, что у нее вообще существует конец. Не уверен, что у нее может быть конец.

– Печально это все.

– Почему?

– Все незавершенные истории повергают меня в тоску.

Он задумался над ее словами:

– Хм… тоска по незавершенным историям…

– Возможно, только поэтому я и продолжаю работать, – сказала она. – А может, и все мы. Мы всего лишь пытаемся уйти от грустных мыслей.

– Ты снова думаешь о женщинах из Лучезарной династии, чьи истории так и не были рассказаны?

– Ах, спасибо, что напомнил, – с показной язвительностью ответила она, – у меня же рукопись до сих пор не готова. А по-хорошему, я сейчас ею и должна заниматься.

Они рассмеялись.

Она дорабатывала докторскую диссертацию, чтобы издать ее в виде более удобоваримой книги. Темой ее исследования была история женщин в эпоху Лучезарной династии. Затея была весьма дерзкой, учитывая, что период славился особенно жестким патриархальным укладом: женщинам было запрещено участвовать в общественной жизни, им был закрыт доступ к образованию, а во многом и к самовыражению. Из-за скудости документальных свидетельств даже о жизни женщин высшего сословия значительная часть ее книги строилась на нетрадиционных источниках, позволяющих воссоздать образы тех, кого вытеснили на историческую периферию. Глава, над которой она работала в данный момент, была посвящена историям того времени о призраках. Такие сюжеты зачастую представляли собой жалобы женщин, погибших при столь несправедливых обстоятельствах, что их души превращались в неупокоенных духов. Она доказала, что внимательное прочтение этих историй может дать представление о тех унижениях и страданиях, которые терпели женщины. На защиту им рассчитывать не приходилось – и им оставалось лишь прибегать к сверхъестественным средствам, чтобы выразить скорбь и гнев и, хотя бы частично, добиться справедливости.

– Но должен же быть способ закончить твое повествование, – сказала она.

– Историческая наука пока не может мне помочь, – ответил он. – В архивах слишком мало сведений, не осталось ни текста, который можно было бы проанализировать, ни материальных следов, которые можно было бы изучить. Ничего. Этот сюжет начинается очень просто, потом распускается во всей своей сложной красоте… а затем просто прерывается, превращается в ничто.

Она выдержала паузу.

– Если через историю ничего не получается сделать, – сказала она, – то, может быть, стоит сменить подход?

– Что ты имеешь в виду?

– Я почему-то вспомнила о работах Саидии Хартман.

– И что там?

– Она изучала трансатлантическую работорговлю, потому что хотела написать историю от лица рабов. И она тоже столкнулась с огромным перекосом в источниках: подавляющее большинство свидетельств написаны от лица работорговцев и рабовладельцев, а от самих рабов – почти ничего. Хартман заключает, что в условиях такого неравенства следование классической методологии исторической науки делает исследователя соучастником в замалчивании и подавлении голосов угнетенных. И именно в такой ситуации, утверждает она, стоит применять инструмент, который она называет «критическая фабуляция» или, чтобы было понятнее, «критическое вымысливание». Под этим она понимает использование личных размышлений и воображения историка для того, чтобы попытаться передать, что чувствовали те, кому не дали права говорить – чтобы поведать историю от их имени.

– Но как применить «критическое вымысливание» в моем случае? Я ведь не описываю страдания реальных людей. У меня лишь обрывки мифов без концовок.

Она ненадолго задумалась.

– Хартман все же подходила к материалу как историк. Историк, который вынужден прибегать к воображению, чтобы рассказать полную историю своих героев. А ты работаешь с мифами. А что, если… что, если попробовать идти с противоположной стороны?

– В смысле?

– Начать с художественного вымысла, а затем использовать исторические материалы, чтобы рассказать ту историю, которую иначе нельзя было бы поведать? Или, по крайней мере, заполнить пробелы – там, где, как ты сам сказал, все прерывается.

– Разве это не историческая беллетристика?

– Нет, – сказала она и вдруг резко села, взбудораженная своими же мыслями. – Потому что в исторической беллетристике автор старается воссоздать прошлое для читателя через эффект подражания.

Он придвинулся ближе, пока она продолжала:

– А я говорю о гибридном тексте – наполовину художественном, наполовину историческом тексте, который намеренно подчеркивает разрыв между этими двумя формами, тогда как историческая беллетристика обычно пытается его скрыть. Точно так же, как Хартман стремилась выйти за рамки традиционного исторического письма, ты мог бы выйти за рамки традиционного литературного письма. Нарушить банальное правило «показывай, а не рассказывай» – и давать пояснения к рассказу от лица историка, когда это нужно. Вместо «критического вымысливания» можно было бы назвать это… «повествовательной историей». И с ее помощью ты смог бы дать сюжетам завершение, не бросая нас в подвешенном состоянии только потому, что академическая наука требует соблюдать правила.

– Ты сейчас говоришь о совершенно новом жанре, – заметил он.

– Возможно.

Историк задумался.

– Не знаю, смогу ли я создать что-то полностью новое без опоры на источники, – сказал он. – Мой внутренний академически правильный историк будет этому сопротивляться. Звучит как что-то очень странное, если честно.

– Но разве это будет сложнее, чем то, что ты уже делаешь как прилежный историк? Ты и так разбираешь сомнительные факты, имеешь дело с противоречивыми свидетельствами, подделками. Читаешь между строк. Восполняешь пробелы.

– Возможно, не сложнее, – ответил он, – но здесь проблемы иного рода. Не уверен, хватит ли у меня воображения на такое. К тому же мне даже нравится строго придерживаться академических канонов.

Они снова засмеялись.

– Заканчиваем акт самоуничижения, – сказала она. – Я уверена, что ты способен на всё.

Он посмотрел на ее лицо, так близко, почти касаясь его, и залюбовался тем, как оно светилось в полосах отраженного солнечного света, пробивавшегося сквозь щели в жалюзи. Он поцеловал ее в губы и прижал к себе еще крепче, впитывая тепло ее тела и ее нежность.

Они еще немного полежали, но потом почти одновременно начали подниматься – как будто заранее условились, что пора. Оделись молча, по очереди сходили в ванную, чтобы привести себя в порядок. Когда все было готово, они направились к выходу.

У дверей их уже ждал пушистый кот с серо-голубой шерстью. Женщина опустилась на одно колено и почесала его за ушами и по щекам. Кот довольно замурлыкал.

– Прощай, Сияющий тигр, – сказала она с ноткой сожаления.

Они покинули его дом, обошли квартал и дошли до кафе за углом, где всегда заказывали одни и те же напитки. Сели в тихом углу у большого окна, откуда открывался вид на перекресток с редким движением – в то утро улица была почти пуста. Они молчали, попивая кофе, слушая игравшую в заведении музыку: печальное адажио из симфонии «Избирательное сродство» Адриана Леверкюна заполняло собой все пространство. С каждым глотком тепло недавней близости уходило, сменяясь холодком в душе.

– Я… я больше так не могу, – произнесла она тихо, не отрывая взгляда от окна. – Мой парень… он возвращается завтра. И я не хочу… – Она осеклась и опустила голову.

Он почувствовал, как в груди кольнуло. Он ждал этих слов последние дни – может быть, с самого начала их близости. Но по-настоящему его ранило другое: то, как слабо он чувствовал боль. Быстрый укол – и вновь притупленная пустота, его постоянное состояние. Он все еще ощущал к ней глубокую привязанность – и потому попытался сделать все, чтобы ей было как можно легче.

– Я понимаю, – сказал он мягко. – И… не переживай.

– Но… ты точно будешь в порядке? – спросила она, глядя на него с тревогой.

– Все будет хорошо.

Его ответ прозвучал так формально и неубедительно, что у нее на глазах выступили слезы.

– О нет… – прошептала она, быстро отворачиваясь и протирая глаза.

– Да не переживай ты, правда, все нормально, – попытался он ее успокоить. – Я понимаю, как это звучит, но я обещаю: со мной все будет в порядке. К тому же… это не твоя обязанность – заботиться обо мне. У тебя есть своя жизнь. Я буду очень скучать по тебе, но… я все понимаю. И я… благодарен.

Она откинулась на спинку стула и снова уставилась в окно.

Они долго молчали.

– Я… думаю, мне пора, – наконец сказала она.

– Я могу подвезти тебя…

– Нет, спасибо. Я поеду на метро. Я… я пойду, ладно?

– Ладно.

Он уже начал подниматься, чтобы обнять ее на прощанье, но она отвернулась, вставая из-за столика.

– Береги себя, – сказала она и поспешно вышла из кафе.

Он внимательно наблюдал, как она быстро направилась к пешеходному переходу, где уже собралось с полдюжины человек. Мир будто застыл в ожидании. Потом загорелся зеленый свет, и она вместе с остальными перешла улицу. Он следил за ее ярко-желтым пальто, пока она не дошла до входа в метро и не скрылась в его недрах.

Когда она исчезла из поля зрения, он откинулся на спинку стула и ощутил абсолютную пустоту. «Чучело человека – вот что я, – подумал он, – казалось бы, развалился и собрал себя заново, только вот внутри теперь пусто, осталась только оболочка прежнего меня». Он горько усмехнулся этой мысли и сделал глоток из чашки.

С момента гибели жены прошло чуть больше полугода. Она возвращалась из поездки, и вертолет, в котором она летела, потерпел крушение. Парализующее чувство пустоты в момент получения известия о ее смерти так и не отпустило его. Он ясно осознал: ему суждено оставаться в этом состоянии – отстраненности от мира и от собственных чувств – до конца дней. Он знал, что близким было бы проще, если бы он просто разрыдался, сломался от горя. Это показалось бы им более «живым», чем постоянная отчужденность и рассеянность. Но он не чувствовал ни малейшего желания меняться ради чужого спокойствия – и не мог заставить себя испытывать то, чего в нем больше не было.

Он подумал о молодой коллеге, которая только что ушла, вспоминая, как неожиданно завязались их отношения. Она была по природе доброй и щедрой, пользовалась любовью у студентов – за искреннюю вовлеченность и готовность поддержать в любой момент. Не раз она выходила за рамки обязанностей, чтобы помочь тем, кто оказался в трудной ситуации, – и не просто проявляя внимание, а находя реальные решения их проблем как внутри университета, так и за его пределами.

Когда погибла его жена, она, как и следовало ожидать, провела много времени рядом, заботясь о нем. Ему было искренне приятно ее участие, но он не мог не гадать – не связано ли это с какой-то похожей трагедией, которую она пережила раньше. Позже, когда они уже подружились, он узнал: в средней школе она потеряла любимого старшего брата – он погиб в результате несчастного случая. Так что она знала, что такое утрата и какую опустошающую силу она может иметь для тех, кто остается с ней жить.

Он почти ничего не помнил с похорон жены – все прошло в каком-то тумане. Но почему-то ясно запомнилось, как кто-то из коллег тогда плакал – открыто, не сдерживая себя, почти теряя над собой контроль. Тогда как он сам не смог пролить ни одной слезы.

В последующие дни он понял, что не в силах оставаться в доме, где все напоминало о ней. Он обратился к шурину, владельцу агентства недвижимости, с просьбой продать дом. Тот отнесся с пониманием и устроил все максимально быстро. Благодаря этому историк смог переехать в небольшую квартиру, откуда можно было пешком дойти до университета.

Только когда он уже подписал договор аренды, его осенило: а зачем, собственно, он выбрал место рядом с кампусом, если ему предоставлен академический отпуск – и он даже не знал, вернется ли вообще к преподаванию? Финансово он был полностью обеспечен – не только за счет профессиональных успехов, но и благодаря огромному наследству от жены. Он понимал, что изоляция не лучший способ справиться с горем, но мысль о возвращении к людям, к лекциям, к студентам вызывала такое отвращение, что он не мог даже представить себе это в обозримом будущем.

Когда юная коллега начала навещать его в новой квартире, он понял, что она единственная, с кем он может находиться рядом. Она обеспечивала ему необходимый минимум общения, в основном говоря о пустяках: о работе, делах в университете, новостях с кафедры. Ему все это было уже безразлично, но он был благодарен за то, что она не задавала вопросов о его чувствах и не пыталась изменить его поведение. Со временем она стала заходить все чаще, объясняя это тем, что ей нужно немного отдохнуть от диссертации и проветрить голову, а парень уехал в долгую командировку. Хорошо было и то, что Сияющий тигр – кот жены, который обычно был нелюдим и чужих сторонился, – к ней почему-то сразу проникся симпатией и с удовольствием подбегал за почесываниями. Больно было видеть, как кот скучает по хозяйке: он бродил по квартире, будто ища ее, а потом долго смотрел на хозяина полным тоскливого упрека взглядом. Присутствие коллеги, казалось, хоть немного облегчало страдания Сияющего тигра.

Однажды – как будто смерти жены ему было мало – он неудачно подвернул ногу, спускаясь по лестнице. Передвигаться стало трудно, и квартира быстро пришла в запущение – он и в здоровом состоянии не слишком заботился о быте, а теперь тем более. Когда коллега пришла навестить его, то осмотрелась и с порога заявила, что пора прибраться. Он возразил с жаром, но она не обратила на это никакого внимания, а сразу достала из шкафа пылесос и все чистящие средства, которые у него имелись, и принялась за дело. Ему стало неловко: во‐первых, из-за того, что он не может помочь, во‐вторых, из-за самой необходимости в такой помощи. Он ретировался в кабинет, решив хотя бы не мешать. Сел за письменный стол, попытался сосредоточиться на работе, – но вскоре застыл, бездумно уставившись в окно. Вдалеке над серым городским ландшафтом величественно поднимались вершины Четырех зеленых матерей. Под лучами дневного солнца зеленая и желтая листва на склонах переливалась, и горы казались и сказочными драгоценностями и живыми гигантами. Его взгляд оставался пустым: он смотрел на это великолепие, не чувствуя ничего: ни мыслей в голове, ни отклика в сердце.

Он все еще смотрел в окно, когда она вошла, чтобы сказать, что закончила уборку и собирается домой. Он поблагодарил ее и попрощался, затем снова погрузился в бездумное созерцание. Прошло какое-то время – он был уверен, что она уже ушла, – но когда он повернулся, то с удивлением увидел ее в дверях: она стояла и смотрела на него. Следующим сюрпризом стало то, что она подошла и села к нему на колени. Обняв его за плечи, она прижалась к нему головой и крепко обняла. Он долго не мог расслабиться, но в конце концов сдался – с уставшей, изможденной покорностью. Он по-прежнему не мог выпустить наружу свое горе, но обнял ее крепко, как будто от этого зависела его жизнь, так утопающий вцепляется в спасательный круг. Они молчали, сливаясь в тишине объятий. Потом посмотрели друг другу в глаза. Прошло еще немного времени – и они поцеловались. Они просидели так еще пару минут, привыкая друг к другу, изучая друг друга, пока не решились отправиться в спальню и заняться любовью. Он почти ничего не запомнил – было ли это нежно или торопливо, неловко или красиво. Но он точно запомнил чувство огромного облегчения после. Это было как краткий побег из-под гнета траура, мгновение, в котором он снова почувствовал себя хоть немного живым.

Она оделась и ушла в такой спешке, почти в панике, что он решил: все, что между ними произошло, она восприняла как ужасную, постыдную ошибку – и больше никогда не вернется.

Три дня спустя, когда его нога почти перестала болеть, коллега вдруг явилась к нему с едой навынос. Они беседовали так, будто ничего особенного не случилось, и он решил, что, вероятно, это было разовое недоразумение, о котором оба предпочли бы не говорить.

После ужина они вместе мыли посуду и разговорились о последних новостях, касающихся экологической обстановки в районе протекающей через город реки Божественной птицы. Он рассказывал о чем‐то увиденном во время поездки по реке, как вдруг в голову ударило воспоминание с жене. Она сидела, глядя на сияющую в глубоком послеполуденном свете реку. Солнце падало так, что изумрудное платье отражало свет и окутывало ее фигуру мягким зеленым свечением. Он смотрел на нее, завороженный. Она обернулась, заметила его взгляд – и одарила его такой ослепительно теплой улыбкой, что у него перехватило дыхание. Он запомнил этот момент чистого совершенства – мгновение настолько сильное и светлое, что оно навсегда осталось с ним.

Поглощенный внезапно нахлынувшим воспоминанием, он оборвался на полуслове и застыл, стоя у раковины. Вода продолжала литься, стекая по тарелке в его руке. Он так и стоял, не двигаясь, пока она не подошла, не забрала тарелку, не положила ее в мойку и не закрыла кран. Затем она молча обняла его. Как и в прошлый раз, они просто постояли, прижавшись друг к другу, поцеловались и пошли в спальню.

Если бы он был в нормальном состоянии, возможно, его бы захлестнули мысли: он стал бы мучительно размышлять о том, что все это значит, насколько это правильно, каковы могут быть последствия – особенно для нее. Но даже их связь ощущалась им как нечто далекое, происходящее не с ним, а где-то в стороне, будто он сидел один в темном зале и смотрел фильм про себя. Не то чтобы он не волновался за происходящее, не испытывал чувств к ней – но все казалось каким-то нереальным, словно из сна.

Что же до нее самой, когда она позже размышляла о своем поступке, ей вдруг вспомнился повторяющийся сон, который мучил ее годами после смерти брата. Во сне она прыгала в темную водную пучину – густую, почти маслянистую – туда, где утонул брат. Она изо всех сил пыталась вытащить его, но он был слишком тяжелым, а вода ледяной. Она просыпалась в ужасе, захлебываясь от слез.

И теперь ей казалось очевидным: видя, как историк постепенно проваливается в молчаливую пучину горя, она чувствовала ту же неодолимую потребность – удержать его, вытащить обратно в мир, заставить остаться здесь. Сделать то, чего ей так и не удавалось сделать во сне для брата.

Затем они долго лежали в постели, прижавшись друг к другу, все разговаривали и разговаривали. Иногда к ним присоединялся Сияющий тигр: он царапал дверь, его впускали, и он усаживался у кровати, наблюдал за ними. Сначала они тщательно избегали любых тем, связанных с новыми отношениями, беседы оставались в рамках привычного: научные вопросы, академические дискуссии, такие, какие можно было бы услышать в его кабинете, если бы дверь была приоткрыта. Но при этом они лежали нагие, в объятиях друг друга, то и дело ласково касаясь друг друга – мимолетно, рассеянно. Для него это был своего рода рай – хрупкий, эфемерный, но все же рай. И он знал: этот кусочек рая существует посреди огромной, ледяной, безжизненной пустыни внутри него.

Однажды вечером они сидели на диване в гостиной и смотрели фильм – очередную нашумевшую фантастическую сагу, которая быстро утомила бесконечными сражениями между добрыми и злыми силами. Он решил спросить, не скучно ли ей, но вместо этого застыл, глядя на ее лицо. Его вдруг охватило глубокое чувство благодарности за ее присутствие.

– Так мило с твоей стороны – быть здесь со мной, – сказал он. – Ты очень добрая.

Она посмотрела на него и улыбнулась. Но затем отвела взгляд, и ее лицо вдруг помрачнело.

– Это… это не совсем так.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не такая уж добрая, – сказала она отстраненно. – Не по-настоящему.

– Почему ты так говоришь? – удивился он. – После всего, что ты сделала для меня, для студентов…

– Я скорее стараюсь быть… полезной, полезной людям. Но, может быть, я делаю это, лишь чтобы скрыть… то, насколько бессердечная я на самом деле.

– Бессердечная? О чем ты? – Он нахмурился, потянулся за пультом, выключил раздражающий его фильм.

Она замолчала, задумалась.

– Все любили моего старшего брата, – сказала она. – Родители, родственники, учителя, одноклассники. Он был умным, красивым, по-настоящему добрым. Получал грамоты за успехи в учебе, выигрывал соревнования по бегу и плаванию. Защищал одноклассников от хулиганов. Вот таким он был. Я тоже его обожала. Он был замечательным братом: всегда находил для меня время, играл со мной, никогда не кричал на меня. Я помню, что порой приставала к нему, вела себя как навязчивая сестренка, а он ни разу не вспылил, не прикрикнул. Когда он погиб в горах, все страшно горевали. Особенно потому, что… были обстоятельства, которые могли указывать на то, что это было самоубийство.

– Правда? Что случилось?

– Я… не хочу об этом говорить.

– Хорошо, – мягко сказал он, уважая ее сдержанность.

– На него возлагали огромные ожидания, – продолжила она. – В первую очередь родители, но и все вокруг тоже. В тот год он готовился к вступительным экзаменам, и все были уверены, что он сдаст их блестяще. После его смерти некоторые близкие друзья рассказали мне, что он испытывал сильный стресс, был подавлен – из-за всего напряжения, из-за того, как много связывали с ним и с его будущим. Но дома он этого не показывал. Он не мог говорить об этом с родителями, они люди старой закалки, из провинции, не умеют говорить о чувствах. И он должен был оставаться сильным – быть для меня защитником, старшим братом. Почти каждый день он спрашивал, как у меня дела, и всегда выслушивал, даже если я несла какую‐то чушь. И только после его смерти я поняла, о чем ни разу не спросила: как он сам? Ни разу. Я задумалась: а спрашивал ли его об этом кто-нибудь вообще? Все, наверное, думали, что он же умный, популярный, у него все всегда получалось, значит, и переживать нечего. Может, он и покончил с собой просто потому, что никто не спросил, как он себя чувствует. Может быть, если бы я просто догадалась спросить…

Она замолчала, чтобы прийти в себя.

– Впрочем, – сказала она тише, – я не знаю, покончил ли он с собой. Это не доказано. И я очень надеюсь, что он не наложил на себя руки.

Она вновь замолчала, погрузившись в мысли.

– Как я уже говорила, – продолжила она после паузы, – мои родители – очень консервативные люди. Они родом из той же маленькой деревни, где жили их предки, мелкие крестьяне, выращивали гаолян, разводили свиней. Они были первыми в своих семьях, кто получил нормальное образование и переехал в город, нашел офисную работу. Но внутри они так и остались простыми деревенскими людьми. И, если честно, они совершенно не понимали, как справиться с горем от потери любимого сына. После его смерти они стали… злыми. Просто злыми людьми. Отец начал пить, часто ввязывался в драки в забегаловках. Мама постоянно срывалась, кричала, придиралась ко всему подряд. Я тоже нелегко это переживала, но старалась, как могла, облегчить обстановку дома. Взяла на себя все дела и поручения, которыми раньше занимался брат. Старалась быть веселой, улыбаться, держать все под контролем. Это было ужасно тяжело – особенно рядом с людьми, которые все время на взводе. И как-то раз мама начала кричать на меня из-за того, что я не так постирала белье. И я сорвалась. Накричала в ответ. А она просто взорвалась. Потом… – Она замолчала.

– Что потом? – тихо спросил он.

– Я не помню, что именно она сказала. Не дословно, конечно. Думаю, я просто вытеснила это из памяти – было слишком больно. Но суть была в том, что умереть должна была я, а не мой брат.

– Ох… – Он не знал, что сказать.

– Я… я не могла поверить в то, что услышала. Просто стояла в оцепенении. Потом пошла к себе в комнату и разрыдалась. Сильнее, чем когда-либо раньше. Даже на похоронах я так не плакала. Кажется, я слышала, как мама встала за дверью, но она так и не зашла. Даже не постучала. После этого я просто перестала пытаться. Почти перестала общаться с родителями. Я не стала бунтующей, взбесившейся дочкой, как могло бы быть. Наоборот – я меньше встречалась с друзьями, больше училась. Все свободное время тратила на дополнительные задания и книги. Делала домашние дела, садилась за стол вместе с родителями, но почти не разговаривала с ними. Решила: раз им плевать, я буду вести себя как квартирантка. Так все и продолжалось до конца школы. Потом я сдала вступительные экзамены и поступила в Национальный университет Дитя Дракона – по стипендии. Это было то, чего ждали от моего брата. Я даже не сказала родителям. Они узнали от директора школы: он позвонил домой, чтобы поздравить. В тот же вечер, когда я сидела у себя и занималась, отец зашел и сел на край кровати. Он стал меньше пить за последний год, но остался довольно злобным человеком. Спросил, правда ли, что меня приняли в Дитя Дракона по стипендии. Я ответила: «Да». Он задал еще несколько вопросов: когда учеба начинается, что мне нужно и так далее. Я отвечала коротко. А потом он просто сидел, будто собирался с силами. Я знала, как ему тяжело – он от природы замкнутый, и говорить о чувствах для него всегда сложно. Но после паузы он наконец выдавил из себя: «Мама рассказала мне, что она сказала тебе тогда… после смерти брата. Она не это имела в виду». И тут же вышел из комнаты.

Это может прозвучать странно, но я пришла в ярость. Хотелось кричать, бить кулаками в стены, уйти из дома и никогда больше не возвращаться. Меня по-настоящему взбесило, что мама не нашла в себе сил сказать это мне в лицо, ей понадобилось, чтобы это за нее сделал отец. За трусость я возненавидела ее еще сильнее. То, что сказал отец, конечно, вовсе не было извинением, мне снова показали, где мое место. Да, я понимала: отец пытался сказать, что я молодец, что он гордится мной… но так и не смог произнести эти слова. И все это только напомнило мне: после смерти брата они перестали уделять мне внимание, хотя мне было так же больно, как и им. Я ведь тоже была их ребенком, они должны были меня поддержать. Вместо этого я заботилась о них, пока они тонули в собственных злости и горе, забыв обо мне. Но… больше всего меня по-настоящему злит… и до сих пор…

Она замолчала, чтобы успокоиться.

– То, что сказал отец… это неправда. Мама действительно имела в виду то, что сказала. Если бы он был до конца честен, он бы признал: такое не стоило произносить вслух. Но правда в том, что… если бы им дали выбор, кого из детей потерять… даже вопроса бы не стояло. Они бы без колебаний пожертвовали дочерью ради любимого сына. И зная это… я просто не могу…

Она снова выдержала паузу, чтобы сдержать волнение.

– В общем, – продолжила она спустя некоторое время, – в первую же неделю учебы в университете я познакомилась с тремя девушками из провинции. Они собирались снимать двухкомнатную квартирку. Четвертая, с которой они должны были жить, по какой-то причине отчислилась, и они были в отчаянии – срочно искали соседку. Не особо раздумывая, я предложила свою кандидатуру. Устроилась на работу в университетскую библиотеку, чтобы платить свою долю за жилье, и съехала от родителей, ничего им толком не рассказав. Я видела, что они были удивлены и расстроены, но не настолько, чтобы попытаться меня удержать. Весь бакалавриат я прожила с этими девушками, и мы до сих пор близкие подруги. А на последнем курсе я получила грант на учебу за границей в магистратуре. Пока была за рубежом, звонила родителям пару раз в год – на Новый год по лунному календарю, на дни рождения. Они тоже поздравляли меня. Но разговаривать нам было не о чем. Мы всегда завершали разговор словами о том, что международные звонки слишком дорогие. После возвращения я навещала их, но всегда уезжала сразу после обеда. Я знаю… если бы я была лучше… Лучше как человек, лучше как дочь, то я бы, наверное, посочувствовала тому, через что им пришлось пройти. С их воспитанием, с их опытом – они просто не знали, как жить после смерти сына. Но я до сих пор злюсь на маму за то, что она сказала. И чувствую глубокую обиду за их равнодушие. Я не могу им это простить. Я понимаю, что тем самым наказываю их – лишаю их отношений с единственным оставшимся ребенком. Но все равно считаю, что они не заслуживают того, чтобы я была частью их жизни. И даже не уверена, что они этого хотят. Когда я стараюсь помочь другим, возможно, это лишь способ убедить себя, что я не такая уж ужасная. Может, я даже перегибаю. Но внутри я все равно знаю: я нехорошая.

Она повернулась к нему:

– Как я могу быть хорошей, если я отрезала себя от родителей? Когда я познакомилась со своим парнем и мы пошли на первое свидание, мне сразу понравилось, что его жизнь совершенно не похожа на мою. В его прошлом не было ни намека на смерть. Его родители, бабушка с дедушкой, младший брат, старшие сестры – все живы, все здоровы. И все они спокойные, доброжелательные, уравновешенные люди, которые хорошо относятся друг к другу. И он всегда по-доброму относится ко мне. Рядом с ним легко, спокойно.

Она замолчала, опустив взгляд. Он взял ее за руку и мягко сжал.

– Мне так жаль, что тебе пришлось все это пережить, – сказал он. – Но ничто из этого не делает тебя плохим человеком. То, что сказала твоя мать, – это была рана, нанесенная в самый страшный момент твоей жизни. И она у тебя до сих пор не зажила. И то, что на это нужно время, и то, что тебе пришлось отдалиться от родителей, чтобы залечить ее, – это нормально. Ты хороший человек. И я безмерно благодарен за то, что ты есть в моей жизни.

Они поглядели друг другу в глаза, затем поцеловались и обнялись. Какое-то время они сидели в молчании.

– О чем ты думаешь? – спросила она, заметив его глубокую сосредоточенность.

– Прости, но… я не помню, как ты училась у нас в университете.

Она коротко рассмеялась.

– Это нормально, – заверила она. – Я тогда почти не бывала на кафедре, потому что училась на подготовительном отделении для поступления на юрфак. Мне понадобилось два года, чтобы понять: я ненавижу юриспруденцию и совершенно не хочу быть юристом. Но я ходила на два твоих больших лекционных курса. Именно тогда поняла, что история – мое истинное призвание. Только там было человек сорок или пятьдесят, а все работы проверяли ассистенты, так что неудивительно, что ты меня не запомнил.

– А ты не думала прийти ко мне, когда решила поступать в магистратуру по истории?

– Думала… – Она усмехнулась, предвкушая признание. – Но я слишком тебя боялась. Серьезно, ты же тот самый великий ученый, который доказал, что целый период нашей истории – подделка! А твои лекции… они были потрясающие. Я всегда шла на них с восторгом, даже на те, что начинались утром. Была одна вещь, которую ты тогда сказал… Она мне особенно запомнилась. Я часто думала об этом потом. Ты говорил, что, когда цивилизация рассказывает о себе, она начинает с мифов – о богах и чудовищах. Потом, по мере развития, приходит к истории – рассказывает о великих личностях и их великих делах. А в современную эпоху ее все больше начинают интересовать судьбы обычных людей, их мысли, их чувства. Ты назвал это движением от мифа через историю к жизни. На летних каникулах перед последним курсом я прочитала все твои книги и все статьи, которые только смогла найти. Просто знай: именно твои лекции и тексты сделали меня историком.

– Уверен, ты бы все равно пришла в науку, – сказал он. – Но признаю: мне очень приятно это слышать. И ты станешь отличным историком. Я ни капли в этом не сомневаюсь.

– Спасибо.

Они улыбнулись друг другу.

– То, как… – начал он, но запнулся, лицо стало озабоченным.

– Что такое? – спросила она.

– То, как я… справляюсь со всем этим, – произнес он неуверенно, – тебе это не напоминает… как твои родители переживали смерть брата?

– О нет, – быстро сказала она. – Совсем нет. Правда. Ты не злишься. Ты ведь никогда не злился, как они. Если бы ты стал злым, агрессивным, мне, наверное, было бы не по себе. Но ты не такой. Ты мягкий человек. Поэтому… все в порядке. Ну, в смысле, то, как ты это проживаешь – для меня это нормально.

– Хорошо.

– Ты говоришь так, будто не очень в это веришь. Хочешь рассказать об этом?

– Нет, – быстро ответил он. – Не особо.

– Ладно.

Он поцеловал ее в макушку.

В этот момент Сияющий тигр внезапно прыгнул на спинку дивана, а затем сиганул прочь, напугав и рассмешив их одновременно. Кот юркнул в одну из комнат и вдруг жалобно мяукнул. Почему – осталось загадкой.