На первое свидание с будущей женой они отправились в роскошный французский ресторан. Во время проходившего под аккомпанемент вина и закусок знакомства друг с другом историк слегка растерялся, когда она спросила о его родителях.
– Простите, я понимаю, что это не самая подходящая тема, – сказала она. – Просто… я немного почитала о вас, и в некоторых статьях это упоминалось.
– Всё в порядке, – заверил он. – Я только не понимаю, зачем вообще об этом писали в прессе. Это ведь не имело никакого отношения к моей работе.
– Журналисты, наверное, подумали, что получится трогательная история: выдающийся историк с трагическим прошлым. Они хотели, чтобы вы показались более человечным и достойным сочувствия.
– Не понимаю почему. После смерти отца я несколько лет жил в семье дяди, потом поступил в университет. Никакой я не Оливер Твист, будем честны.
– О, не поймите неправильно, я вовсе не считаю, что они были правы, публикуя такие личные подробности. И я не пытаюсь лезть вам в душу. Мы можем сменить тему, если вы хотите.
– Всё в порядке, – сказал историк. – Честно. Это было давно.
Она одарила его понимающей улыбкой, и он ощутил, как щеки наливаются жаром.
– А ваши родители живы? – быстро спросил он, немного смутившись из-за реакции и почувствовав себя совсем еще зеленым юнцом, снискавшим расположение давно любимой издалека девушки.
– Отец – да.
– Вы близки?
– Мм… в нормальных отношениях. Он ушел из семьи, когда я была подростком, – переживал, как он это называл, «личностный кризис». Мой младший брат и я почти не слышали о нем до тех пор, пока лет пятнадцать назад не умерла мама и он решил снова выйти с нами на связь. Он раскаивался в том, что бросил нас, и хотел все исправить. Но мы и до его ухода не были особенно близки. Он много работал и часто ездил в командировки. Так что и восстанавливать особо было нечего – связи как таковой не было. Сейчас у нас, скажем так, приветливые отношения.
Она отвела взгляд, глубоко задумавшись о чем-то. Историк испугался, что заставил ее вспоминать что-то неприятное, и уже собирался извиниться, когда она вновь заговорила.
– А ты веришь во что-нибудь религиозное или духовное? – спросила она неожиданно.
– Нет. Я рос в нерелигиозной семье и никогда этим не интересовался.
– Я тоже. Не могу сказать, что верю… или, скорее, я просто не думаю особо о том, что за пределами этого мира. И вообще довольно скептически отношусь к любым заявлениям о сверхъестественном. Но… однажды со мной случилось нечто. Самое странное, что когда-либо происходило в моей жизни.
– Что именно?
– После того как отец ушел от нас, – начала она, но на мгновение замолчала, будто обдумывая, как лучше объяснить, – моя мама была помешана на контроле. Это, кстати, одна из причин, почему отец ушел. Он просто не выдержал постоянного давления с ее стороны: она никогда не давала ему вздохнуть свободно, иметь хоть немного личного пространства. В результате он все чаще задерживался на работе, что делало ее еще более подозрительной и назойливой. Затем все повторялось. Замкнутый круг. Даже в детстве я чувствовала, что за стремлением все контролировать стоит глубокая неуверенность в себе. Я пыталась ее понять, но с ней было тяжело. А после ухода отца она вцепилась в меня мертвой хваткой. Ее буквально захлестнула паранойя, что я тоже ее брошу. Это стало настоящей идеей фикс, и ее желание удержать меня рядом переросло в то, что уже можно назвать эмоциональным насилием. Я жалела ее как женщину, которую бросили, и понимала, почему она боится, что я тоже ее покину. Но то, как она себя вела… ее попытки не отпускать меня… они душили меня. В какой-то момент я перестала ее жалеть и решила: как только смогу – уйду из дома. Иронично, наверное, что именно страх быть покинутой заставил ее вести себя так, что я в итоге бросила ее. – Она пожала плечами с горькой усмешкой. – Под конец школы я устроилась на работу в городе – так я смогла самостоятельно оплачивать учебу в университете. Я не сказала ей ни слова и сумела сохранить все в тайне до самого дня отъезда. Я знала: если расскажу, то она обязательно найдет способ все испортить. Даже притворилась бы тяжелобольной, чтобы не дать мне уехать.
– Серьезно?
– Да. Она и правда так делала после того, как я уехала. И не раз. То говорит: «У меня кашель с кровью». То: «Я потеряла сознание и упала с лестницы». Или: «Врач думает, что у меня рак». Такие вот штуки. Я понимала, что она делает, поэтому поговорила с братом. Бедный. Вся ее мания контроля после моего отъезда переключилась на него. Он мне все и рассказал: что она симулирует болезни, чтобы манипулировать мною и заставить вернуться домой. А на деле она была совершенно здорова. За всю жизнь, не считая родов, она ни разу не попадала в больницу, даже гриппом не болела. А еще у нее был совершенно железный желудок. Если мы ели одно и то же и травились, то она одна не заболевала. Умерла она вовсе не от болезни. Ее смерть… это вообще была самая странная вещь.
– Так это тот самый случай, о котором ты упомянула?
– Удивительно, но нет. Хотя и это, конечно, странно. Но поскольку произошло не со мной… даже не знаю.
– Что именно?
Она усмехнулась.
– Ты наверняка подумаешь, что это невероятно. Может, даже не поверишь. Я и сама не поверила, когда брат позвонил и рассказал.
– Ну уж теперь точно рассказывай.
– Ладно, – сказала она и глубоко вздохнула. – По словам брата, она возвращалась с покупками из магазина, и вдруг на нее с крыши упал человек.
– Что?!
– Псих сиганул с крыши, думая, что он бог, должен полететь к Четырем зеленым матерям. Он сломал ей шею, она погибла на месте. А прыгавший выжил – всего пара переломов.
– С ума сойти.
– Вот именно. Ужасно странно.
– Но как бы странно это ни было, тебе все равно, наверное, было тяжело.
– Тяжело, но… – Она сделала паузу. – Мы с братом всегда были очень близки. Даже после того, как я ушла из дома, мы созванивались почти каждый день. Поэтому могли откровенно говорить о том, как смерть матери на нас повлияла. Было трудно – она ведь мастерски вызывала у нас чувство вины. Но в то же время именно из-за этого мы… испытали облегчение. Никаких больше упреков, будто мы плохие дети, потому что не делаем все, как она хочет. Никаких манипуляций, выдуманных болезней и «я так подавлена, что подумываю о самоубийстве». И все же… она была мне матерью. Так что да, было нелегко. Особенно – из-за неудачного стечения обстоятельств. Как раз тогда моя компания начала действительно успешно развиваться. Я собиралась помочь матери деньгами, чтобы она могла спокойно жить, ни в чем не нуждаясь. Хотела купить ей уютный домик с садом, где она могла бы что-нибудь сажать, чувствовать себя нужной и знать, что ее не бросили. Я надеялась, что мы сможем помириться и я перестану ощущать себя плохой дочерью. Но после похорон, когда все закончилось, и я, и мой брат почувствовали, что тяжелый груз с нас спал. – Она посмотрела на историка, и в ее взгляде мелькнуло беспокойство. – Понимаю, это, наверное, звучит ужасно.
– Совсем нет. Это вполне объяснимо.
– В общем, через несколько дней со мной произошло нечто. Такое… – Она замолчала и отвернулась, задумавшись.
Историк не торопил ее.
– Я проснулась посреди ночи, – начала она, – и увидела ее. Она стояла у подножия кровати. Я хотела спросить, что она здесь делает, ведь мы только что ее похоронили… но тут она схватила меня за ноги и попыталась утащить. И что еще более странно – я совсем не испугалась, ни капли. Притом что мертвая мать тащила меня куда-то. Я скорее чувствовала раздражение и досаду, потому что не хотела идти с ней. Я сопротивлялась, а она все тянула, и ни одна из нас не могла одолеть другую. Это продолжалось, казалось, целую вечность. Я так устала! Но в конце концов она сдалась. Мама выглядела очень печальной и расстроенной. Еще немного постояла с опущенной головой, а потом повернулась и исчезла. А я просто уснула снова – и спала очень глубоко.
– Это тебе во сне привиделось?
– Наверняка. Но в тот момент все это не походило на сон вообще. Мне казалось, что я была полностью в сознании все это время и все происходящее – абсолютная реальность. Когда наша схватка закончилась, я почувствовала себя совершенно опустошенной от сопротивления, мне нужно было отдохнуть. У меня саднили ступни в тех местах, за которые она меня держала, а мышцы болели от того, что я отпихивалась от нее. Как я и говорила, я не сумасшедшая. Я не верю в призраков, и все такое. Так что я спокойно принимаю психологическое объяснение: это, наверное, была галлюцинация, смысл которой очевиден. Моя вина перед ней, ее жажда внимания, когда она была жива, – все это. Но я все равно не могу забыть, насколько реальным это казалось тогда, и отбросить то, насколько ярко держится воспоминание в памяти – совсем не как смутное воспоминание о сне.
– Хм.
Она посмотрела на историка:
– А у тебя когда-нибудь было нечто подобное? Я имею в виду – после твоих потерь.
Он задумался.
– Ты поэтому спросила о моих родителях? – спросил он.
– Отчасти. Но еще… мне почему-то хотелось поделиться этим с тобой. Не знаю почему.
Он посмотрел на нее. Она впервые выглядела немного неуверенно.
– Ну? – спросила она.
– Нет, со мной ничего такого не происходило, но…
– Но?
– Не знаю, смогу ли объяснить… Уф… После смерти родителей у меня появилось ощущение, будто я сам стал менее реальным, менее… значимым.
– Менее значимым?
– Наверное, потому что я очень замкнулся в себе, у меня возникло чувство, будто я сам стал чем-то вроде призрака. Точно я не до конца присутствовал в жизни. Знаешь, может, это прозвучит необычно, но, когда я изучаю историю – узнаю о людях, которые жили века, тысячелетия назад, – они кажутся мне более реальными, чем я сам. Их жизнь в документах из далекого прошлого ощущается более весомой, чем мое собственное существование в настоящем. Будто я наваждение из будущего, которое их преследует. Я наблюдаю за ними, изучаю, пытаюсь понять, возможно, для того, чтобы почувствовать себя более значимым через них.
– Даже сейчас?
Он поднял удивленный взгляд.
– Ты здесь и сейчас со мной. Сейчас. Этот момент тебе тоже кажется ничего не значащим?
– Нет, – ответил он с твердой уверенностью. И еще захотелось, чтобы не осталось ни капли сомнения, что он с ней здесь и сейчас. – Сейчас все абсолютно реально.
Она снова одарила его той самой яркой, доброй улыбкой, от которой у него сжамалось сердце. Эффект был настолько сильным, что он лишь слабо улыбнулся в ответ и опустил глаза на еду. Но сказанное не выходило у него из головы – не о настоящем, а о прошлом. Он задумался о том, что работа историка, по сути, заключается в том, чтобы этаким призраком из будущего гнаться за прошлым. Почему-то эта мысль вызвала у него глубокую печаль. В какой-то момент он очнулся от раздумий и увидел, что она пристально смотрит на него.
– Прости, – сказал он. – Ненадолго задумался.
– Ух ты, – произнесла она.
– Что?
– Не знаю, – сказала она с мечтательной улыбкой. – Это немного неловко, но… хм… ты только что проявил уязвимость в совершенно обезоруживающей форме. И, кажется, даже не почувствовал этого.
– Я не понимаю.
Она посмотрела ему прямо в глаза.
– Пожалуйста, не пойми меня неправильно, – сказала она. – Один из главных уроков, которые я усвоила из прошлого: никогда не вступать в отношения с мужчиной, чтобы его «исправить». После нескольких болезненных историй выстраивания отношений я поклялась больше так не делать.
– Звучит разумно.
– Но только что… когда ты погрузился в мысли и вдруг стал таким печальным, у меня возникло сильнейшее желание вернуть тебя обратно. Чтобы ты не чувствовал себя призраком. И это не из жалости. Я не хочу тебя жалеть, я хочу тебя вернуть к нам в мир.
– И на том спасибо!
Она улыбнулась:
– Но я почему-то сопереживаю тебе, и… я думаю, мне бы хотелось узнать, чем я могу быть тебе полезна.
Когда он снова взглянул на нее, его накрыла волна эмоций – странная смесь желания и страха.
– О чем ты думаешь? – спросила она.
Он замялся.
– Ты можешь сказать? – мягко повторила она.
– Мне страшно.
– Из-за чего?
– Из-за того, что я могу к тебе почувствовать.
– Вот ты опять, – сказала она с озорной ухмылкой, – со своей уязвимостью.
Они улыбнулись друг другу – и перевели разговор на менее волнующую тему.