За окном галереи догорали последние лучи апельсинового заката, и на его фоне чернели силуэты роттердамских зданий. Йо пришла заранее, еще до закрытия, и без труда убедила скучающего юного служителя, что вдова Олдензил разрешила ей остаться в галерее после окончания рабочего дня. Не успела она закончить выдуманную историю о предстоящей встрече с владелицей, как молодой человек проворно рванул к выходу.

Йо спряталась в темном углу галерейной лавки. Тени прохожих за окном мелькали все реже. Где-то в подсобке неумолимо отсчитывало секунды тиканье часов, приближая ее к неизбежной встрече.

Йо вытерла вспотевшие ладони о платье. Она была так близка к цели – к тому, чтобы Винсент наконец обрел заслуженное признание, – что какой-то жалкий обидчик из прошлого не мог ей помешать. Она вспомнила жестокие насмешки Терстеха, писавшего Винсенту, что «он испытывает некое подобие дурмана от опиума, который сам себе назначаешь, чтобы не чувствовать боль от невозможности писать акварели». Неудивительно, что Терстех мстителен: она раз за разом продавала акварели Винсента по внушительным ценам.

Мысль о недруге отозвалась болью старой раны. Обыкновенное злопамятство. Удел трусливого задиры, чья жертва сумела вырваться или, того хуже, продолжила сопротивляться.

За окном фонарщик зажег уличный фонарь, и бледный круг света упал на пол галереи.

С последними отсветами заката тени в помещении сгустились. Стены словно надвинулись на нее. В лавке стояла кромешная тьма, куда более глубокая, чем она предполагала.

Заметив дверь в кладовую, Йо стрелой метнулась через зал. Нащупав газовую горелку, она чиркнула спичкой и, бросившись обратно в темноту, оставила за собой узкую полоску света на полу. Прижавшись спиной к дальней стене, она прислушалась к бешеному стуку собственного сердца. По крайней мере, теперь у нее был шанс разглядеть старика раньше, чем он заметит ее.

А что, если это не старик?

Она представила себя со стороны: хрупкая, беззащитная женщина. Одна. Новая волна страха накрыла ее.

Она не продумала все как следует.

Но было поздно. Дверь галереи с жутким скрипом отворилась. Поток спертого воздуха принес с улицы запах навоза и бензина. Затаив дыхание, Йо замерла. Бесшумная тень скользнула через выставочный зал к кладовой. Под плащом, у бедра, угадывался какой-то объемный предмет. Сердце заколотилось у нее в висках.

Она наклонилась вперед, стараясь разглядеть его лицо. Через мгновение он уже был у стола, где вдова Олдензил оставила гульден. В слабом свете, который пробивался из-под приоткрытой двери, было видно, как темный контур руки отделился от тени и потянулся к монете.

– Эй, garçon[40], ты здесь? Это вы, меврау Олдензил? – спросил грубый, раздраженный голос. Незнакомец двинулся к двери кладовой.

Облизнув пересохшие губы, Йо вышла из угла.

– Мениер Терстех? – прохрипела она.

Он подпрыгнул.

– Какого дьявола? – запальчиво воскликнул он, судорожно сжимая сверток. – Кто здесь?

Йо всю трясло, и все же она бросилась к двери кладовой и распахнула ее настежь, заливая угол светом. И застыла на месте, пораженная.

Она знала этого человека. Под густой поседевшей бородой и длинными спутанными волосами скрывалось лицо, до жути напоминавшее… Жоржа Рольфа.

В его глазах мелькнуло узнавание.

– Ну надо же! Сама вдовушка пожаловала, – прошипел он.

Йо не могла вымолвить слова. В последний раз она видела Рольфа восемь лет назад, когда он изгнал ее из Парижа. Тогда он был само воплощение элегантности в своем костюме европейского кроя и безупречном галстуке. Теперь же его пальто было запачкано внизу и дыбилось на плечах, как бывает, когда вещь на несколько размеров больше, чем нужно. Манжеты брюк были грязными и потертыми. Вместо начищенных ботинок на ногах были истоптанные башмаки.

Глаза его тоже изменились. На смену ледяному высокомерию, когда-то парализовавшему Йо, пришел лихорадочный блеск.

Что с ним случилось?

– Месье Рольф. – Она почувствовала тошноту. Так это Жорж Рольф был заговорщиком. Какое ему дело до Винсента? Он всегда третировал его, называл ничтожеством.

– Мне казалось, что вы повыше, – выпалил он, прижимая холщовый сверток к груди.

– А вы… так переменились… – она сглотнула, не в силах выговорить опустились? подурнели? спятили? – Это работы Винсента? – резко спросила она, решив переменить тему.

Рольф усмехнулся, швырнул сверток на стол и загородил его собой, прислонившись к столешнице. Грязными пальцами он подбросил гульден и поймал его.

– Вы опять одна? Кто-то должен был научить вас, что дела так не делаются.

Во рту у Йо пересохло. Пытаясь оценить расстояние до выхода, она заметила, что на улице почти не осталось прохожих.

Изящным жестом, словно держа в руке черепаховый гребень, он откинул со лба сальную прядь и цокнул языком.

– Что за удивленный вид! Я ведь знал, что остановлю вас.

– Это… вы? – спросила Йо и тут же поняла, как глупо это прозвучало.

Рольф торжествующе осклабился.

– Делаю то же, что и вы. Обдираю ваших покупателей.

– Я всегда знала, что вам не нравится искусство Винсента. Но… – Мысли путались, а внутри все содрогалось от осознания масштаба созданной им сети. Вдова Олдензил, аукционный дом Мюллера… Йоллес говорил, что сделки идут уже три года. – Вы занимаетесь этим годами! Зачем? Вы же называли Винсента ничтожеством.

– Вы что, никогда меня не подозревали? – Усмешка Рольфа обнажила отсутствие зуба. – Сначала поиск этих странных картинок был забавной шуткой. Я уехал из Парижа… в отпуск. Хотел побыть один. Никто не ожидал меня здесь увидеть – я так часто высмеивал вашу провинциальность. – Рольф самодовольно ухмыльнулся. – Наткнулся на одного типа с картиной. Увидел подпись вашего деверя. Одно слово: «Винсент». – Он фыркнул. – Сказал старикашке, что это стоит гульден. И он согласился! Бедняге, верно, на хлеб не хватало.

Он снова усмехнулся, но взгляд оставался невеселым.

– Я было собрался сжечь ее, конечно. Но потом подумал: Винсент, наверное, оставил десятки работ, разбросанных по всей округе. Мне никогда не найти их все. Этот идиот не сдавался… – Он покачал головой, снова подбрасывая монету.

Рольф был прав: Винсент действительно жил в этих краях и оставил после себя множество работ. В ту пору он только набивал руку, с трудом находя деньги на еду – не то что на пересылку рисунков Тео. И вот теперь ее усилия приносили плоды: даже в этой глуши уже расползалась молва о таланте Винсента.

– Потом я понял, что могу сделать кое-что получше, – голос Рольфа вернул Йо к действительности. Она с изумлением осознала, что он хвастается. – Если буду продавать их за бесценок, то обесценю их. Подорву его репутацию. Я знаю, как это делается. Маленькими шажками, намеками тут и там, сея семена сомнения, можно уничтожить любого. – Его руки дрожали. – Со временем моя схема заставит усомниться в таланте Винсента. Никто не любит, когда его обводят вокруг пальца. – Он исподлобья взглянул на нее. – Особенно если этот палец – женский.

Отказ Тейма читать лекцию. Отказ Сикса от выставки в Стеделейке. Йо вынуждена была признать – стратегия Рольфа оказалась выигрышной. Он нанес имени Винсента больший урон, чем мог предположить.

Три года тайных махинаций. Сколько же вреда он успел причинить?

Сколько еще людей поверило его лжи?

Чутье подсказывало ей, что за этой историей кроется нечто большее.

Йо скользнула взглядом по грязной одежде и небритым щекам Рольфа, заметила, как он опирается о стол, будто и впрямь не в силах стоять без опоры. Он снова подбросил монету. Один гульден за рисунок? Это было безумием. Его превращение из ухоженного денди в опустившегося оборванца было похоже на дурной сон. Здесь крылось что-то большее, чем простая неприязнь к Винсенту. Что-то двигало им. Сжирало его изнутри. Ему нужно было что-то доказать. Она должна была выяснить, что именно, и положить этому конец.

Она вспомнила свой визит к нему после того, как он преобразил галерею Тео до неузнаваемости. Тогда им тоже что-то двигало. Возможно, в этом и крылась подсказка.

– Помните, как я навещала вас на Монмартре после смерти Тео? – спросила Йо тихо и ровно. – Вы полностью изменили его галерею, подчинив ее своему вкусу. Повсюду были безупречные картины: прелестные дети, триумфальные батальные сцены, идиллические пасторали.

Рольф замер.

– Помню ли я? – прошипел он. – Эти воспоминания сжигают меня изнутри. Тогда Монмартр был у меня в кулаке. Остальные дилеры считались со мной, шли у меня на поводу. У нас было общее видение, единая цель. – Он вперил в нее презрительный взгляд. – А потом появились вы. С вашим кокетством. С вашими изысканными вопросами и хорошеньким личиком.

– Я?!

Он вдруг выпрямился и резко приблизился к Йо. Теперь их разделяла всего пара дюймов. Холодная волна ужаса сковала ее, и она застыла, не в силах пошевелиться. Потом заставила себя поднять глаза и встретить его взгляд, стиснув зубы, чтобы не отпрянуть от зловонного дыхания. Казалось, еще мгновение – и она лишится чувств.

– Теперь-то я вас раскусил, – тихо произнес Рольф.

В горле пересохло.

– Раскусили?

– «Раскусили?» – передразнил он. – Как вы смели ослушаться? Выйти из своего круга. Ворваться в мой мир.

– Ваш…

– Я мог бы стать единственным! Я им и был, пока вы все не разрушили. Люди шли за мной. Я был на пути к успеху. Монмартр мне принадлежал.

– Искусство не может никому принадлежать…

– Я его покорил! Я был его хранителем. Я решал, что продавать, а что нет, – процедил он. – Я определял вкус, я определял стиль. Люди невежественны. Им нужно, чтобы кто-то вроде меня указывал им, что̀ есть истинное искусство.

– Истинное искусство? Такого не существует.

– Вам, разумеется, не понять. Истинное искусство не просто вдохновляет – оно диктует законы. Создает идеальное общество и направляет его развитие.

Йо бросило в дрожь.

– Общество, свободное от бедности? Цивилизация, где все равны?

Он нервно пригладил волосы ладонью.

– Когда я сейчас вспоминаю эту историю, мне трудно поверить, что вы оказались такой искусной интриганкой. Не будь вы женщиной, я бы вами восхищался! Плели сети у меня за спиной, и в мыслях не было мне подчиниться, ведь так? Не задумываясь принесли в жертву родного брата, это ничтожество… А я мог бы похоронить его карьеру, знаете ли. С легкостью. Вы дурачили людей, манипулировали ими и использовали всех, кто попадался на пути.

– Использовала? Кого именно?

– Для начала – Амбруаза Воллара.

Йо рассмеялась.

– Месье Воллар вряд ли позволит собой манипулировать.

– Жюльена Леклерка.

Леклерк. Ее смех оборвался.

– Вот именно, – Рольф кивнул, пристально наблюдая за ней. – Вы использовали того бедного юношу. Это вы виноваты в его смерти.

Глаза Йо предательски наполнились слезами. Она так и не простила себе смерти Леклерка. Полицейское расследование зашло в тупик и в итоге пришло к версии о сопротивлении грабителю. Но это ничего не меняло – именно она уговорила Леклерка остаться в Париже. Если бы не ее вмешательство, он был бы в безопасности и спокойно сопровождал свою жену на заграничных гастролях.

Голос Рольфа зазвучал громче.

– И все это ради собственного обогащения.

– Неправда! – Йо попыталась снова собраться с мыслями. Деньги никогда не были целью для нее самой. Она старалась ради Винсента. – Все, что я делала, было ради наследства моего сына.

– Лгунья, – он насмешливо склонил голову, окидывая ее уничижительным взглядом. – Какая же вы интриганка! Вы дурачили других. Вы дурачили меня. Но теперь ваша игра раскрыта.

– Игра? – Йо сглотнула. Тот самый Рольф, которого она знала в Париже, вернулся. Его голос источал надменность. Угрозу. Ее нервы напряглись. Он стоял слишком близко.

– Вы играли роль мученицы. Бедная-несчастная вдовушка, – язвительно передразнил он. – Но сдаваться и не думали. «Ах, мой муж умер…» – причитали вы, попирая все правила. Вашим уделом было вернуться в отчий дом, затеряться в Голландии, исчезнуть без следа. – В его глазах отразился свет из кладовой, и они зловеще сверкнули в темноте. – Но вы осмелились отказаться. Пошли против меня. И ради чего? Ради безобразной мазни сумасшедшего. Ради мертвеца! Ничтожества!

– Он не ничтожество, месье, – возразила Йо. Слова сорвались у нее с губ сами собой.

– Ради Бога! Позвольте, я покажу вам. – Повернувшись к столу, Рольф с силой дернул бечевку на свертке и вытащил холст.

Не в силах побороть любопытство, Йо подошла к нему. Сердце в груди бешено колотилось.

На картине изображалась женщина.

Портрет был написан маслом.

Взгляд Йо, привыкший анализировать живопись, медленно скользнул по холсту, выхватывая детали. Сначала – глаза. Усталые, но исполненные твердости. Перед ней была простая женщина из народа, ее лицо обрамлял традиционный голландский головной убор. Складки ткани мягко охватывали лоб и щеки, направляя внимание к центру композиции. Зеленовато-серые и белые мазки вновь и вновь возвращали взгляд зрителя к глазам, а оттуда он опускался к знакомому белому воротничку, чтобы снова подняться к лицу. Темные лучистые глаза смотрели из-под густых бровей, выделяясь на фоне крупного носа и полных губ.

– Какое уродство! – Рольф прервал ее размышления.

– Постойте, – она схватила его за рукав. – Взгляните еще раз.

С первого взгляда темные брови крестьянки казались суровыми, но через мгновение плавные очертания губ и щек смягчали это впечатление. Йо представила, как Винсент изучает свою усталую натурщицу. Несомненно, та позировала, чтобы получить еще несколько гульденов после долгого рабочего дня. – Она была труженицей. Возможно, женой. Матерью…

– Вы что, будете меня поучать? – Лицо Рольфа исказила уродливая гримаса. – Я вижу изможденную крестьянку. – Он с презрением выплюнул это слово. Картина закачалась в его руке.

– Осторожнее! – Йо подхватила холст. – Во-первых, в честном труде нет ничего постыдного. Винсент наверняка глубоко уважал таких женщин, как она. А во-вторых, вы замечаете только внешнюю оболочку. Попробуйте заглянуть в душу, увидеть то, что скрыто за внешностью.

– В душу?

Йо внимательно изучила лицо женщины.

– Она действительно измождена, устала. Встревожена. На ней лежит немало обязанностей, так ведь? Это читается на ее лице. Я думаю, она заботится о других. О своей семье. О соседях. И о детях. По меньшей мере, об одном ребенке. – Йо почувствовала горячее материнское желание обеспечить благополучие своего чада.

Она уловила сдавленный вздох Рольфа.

И наклонила картину в его сторону.

– В ней столько достоинства. Видите, как аккуратно сидит на ней одежда? Она заботится о себе и прекрасно знает себе цену. Уверена, такая женщина не оставит ближнего в беде. Ее любовь терпелива и всепрощающа… это прекрасно.

Она взглянула на Рольфа. Тот уставился на холст. Ей удалось привлечь его внимание, пусть лишь на мгновение.

– Вы всё это выдумываете. Вы не можете знать, что Винсент вкладывал в эту работу.

– Не уверена, что это главное. Тео говорил, что художник может рассказать нам лишь то, что открывает ему мир. А если он по-настоящему велик, то делает это так, что трогает и волнует нас. Связывает нас с чем-то большим. Или просто друг с другом. – Она сделала паузу и продолжила тише: – Но я действительно многое знаю о Винсенте. Мне кажется, мы можем увидеть, как он ценил эту женщину. И как старался выразить это чувство с помощью кисти.

– Что вы несете! Я этого не вижу!

– Взгляните еще раз, – настаивала она. – Мало кто понимает живопись, потому что люди напрягают мозги и хотят видеть нечто приятное глазу, а потому упускают самое возвышенное. Я и сама когда-то думала, что картины должны непременно радовать глаз, и не более того. Но я ошибалась.

Рольф не отвечал, неотрывно глядя на холст. Когда он наконец заговорил, голос звучал отчужденно, будто принадлежал не ему:

– Я… не помню ее.

Йо удивленно обернулась.

– Ее?

– Мою мать, – глаза Рольфа пылали вызовом.

– О… – непроизвольно вырвалось у Йо, и она протянула к нему руку.

Он резко отпрянул.

– Опять вы за свое! Опять эти женские уловки! Все, что мне нужно было знать, я узнал от отца. И вы ошибаетесь. У меня с вами нет ничего общего! Глупая женщина, вы воображаете, будто чрезвычайно умны. Но не забывайте: я остановил вас!

И тут Йо осенило: он ошибался. Каждый их разговор не ломал, а закалял ее. Его снисхождение на первой встрече и презрение на второй лишь подтолкнули ее к самостоятельным продажам. Его яростные тирады об «истинном художнике» невольно стали компасом, указавшим путь к продвижению Винсента. Даже изгнание из Парижа, столь болезненное тогда, в конечном счете заставило ее найти в себе силы, глубже понять собственные стремления и соединить, казалось бы, несоединимое – страсть к искусству Винсента и желание помогать обездоленным. Непримиримая вражда Рольфа не сломила ее – а стала тем горнилом, в котором закалилась ее решимость, толкая Йо к свершениям, о которых она прежде и помыслить не смела.

Рольф снова подбросил гульден, ловко поймал его и засунул руки в глубокие карманы своего поношенного пальто. Он так сильно заблуждался на ее счет. Между ними пролегла огромная пропасть. Сумеет ли он когда-нибудь понять ее? Понять Винсента? Она обязана была попытаться достучаться до него.

Йо аккуратно положила картину на стол.

Рольф покачал головой.

– Истинный художник продается за границей…

– …И выставляется в музеях, – закончила за него Йо. Они уставились друг на друга. Слова, когда-то казавшиеся ей важными, теперь прозвучали плоским, заученным уроком.

Она снова повернулась к картине. Крестьянка словно смотрела на нее сквозь время. Когда Винсент писал этот портрет, он не мог и предположить, что Йо увидит его сегодня. В то время она еще не встретила Тео. Винсент не имел ни малейшего понятия о той роли, которую ей предстоит сыграть в будущем. Он был полностью поглощен своей натурщицей, стремясь запечатлеть ее так, как позволяло ему тогда его мастерство. Да, он перенес на холст черты лица и детали костюма. Но важно было другое – ему удалось ухватить нечто от самой ее сути. Нечто неуловимое и вневременное, что связало эту женщину из прошлого с Йо в настоящем. Она почувствовала щемящее чувство родства, и в этот миг ее озарило.

– Вы кое-чему меня научили, месье.

– И чему же? – фыркнул Рольф.

– Все эти годы я пыталась доказать, что Винсент соответствует вашему определению «истинного художника». Я думала, что только так его смогут признать, принять в ваш мир.

– Он самозванец!

– Его ценность не измеряется вашими мерками. Ни количеством коллекционеров, ни ценами на его картины, ни даже музеями, где он выставляется. – Она вздохнула. – А я ведь верила, что будущее Винсента можно купить за деньги.

– Вы вообще о чем?

– Роден заставляет нас задуматься о смерти. Моне – воспевает жизнь. – Йо с трудом подбирала слова, чувствуя, как близка к истине. – А Винсент… он искал саму жизнь, ту силу, что пульсирует в каждом листе, в каждом взгляде. Он писал не портреты – он писал душу. Истинный художник не следует правилам… он заставляет нас чувствовать это биение.

– Но правила должны соблюдаться!

– Полагаю, я и сама когда-то в это верила… – Йо мысленно перебирала все общественные устои, которые сознательно нарушала. Она одна растила сына, отказавшись от возвращения в отчий дом. Предпочла содержание пансиона новому замужеству и рождению детей. Пробивалась на выставки, встречаясь с высокомерием, ложью и кознями мужчин, старавшихся вытеснить ее из мира искусства. Все это время она боролась с навязчивым чувством, будто вынуждена нарушать правила, чтобы обеспечить сыну наследство, имеющее денежную ценность, потому что этого, как ей казалось, хотел бы от нее Тео.

Она вспомнила строчку из письма Винсента: «Величайшие и самые энергичные люди века всегда шли против течения».

Но бунт никогда не был самоцелью. Вовсе нет.

Смерть забрала Винсента как раз тогда, когда он был на пороге нового творческого открытия.

Та же участь постигла Тео, разрушив семью, которую они только начали строить. Она так и не смогла примириться с этой жестокой реальностью.

Но парадоксальным образом именно смерть Тео пробудила в ней новую жизнь. Где-то в глубине души она понимала: та самая сила, что отняла у нее мужа, помогла ей обрести себя – раскрыть ту самую Йо, что долгие годы оставалась в тени. Ей пришлось принять тот факт, что величайшая потеря стала для нее и величайшим обретением.

Подняв глаза, Йо увидела Рольфа у самого выхода.

– Мне удалось не допустить творений вашего деверя в Стеделейк, – хвастливо сообщил он.

– Пока что, – мягко парировала она.

Рольф замер в дверном проеме. Словно по волшебству грозный противник снова превратился в жалкого, опустившегося завистника.

– Вы не устали, месье? Уже поздно – куда вы пойдете?

– Не ваша забота. – В его глазах на мгновение блеснуло что-то похожее на испуг, и она вдруг подумала, есть ли у него деньги хотя бы на хлеб, на ночлег. Один-единственный гульден его не спасет… Было неправильно просто отпустить его в ночь.

И тут ее осенило.

– Постойте, месье! – она шагнула вперед. – Я хочу приобрести эту картину. Позвольте мне выкупить ее у вас. – Она порылась в сумке и протянула ему несколько банкнот. – Только это между нами.

Он молча выхватил деньги, почти с жадностью сунул их в карман. На его лице боролись какие-то смутные чувства, пока он не выпалил с ненавистью:

– Вас никто не вспомнит.

– Я хочу, чтобы помнили Винсента.

– Вы – ничто.

– Нет, – ответила она и мягко улыбнулась. – Я та, кто его спасла.