В последующие недели Йо соблюдала привычный распорядок: завтракала с малышом Винсентом перед его уходом в школу, регистрировала приезд и отъезд постояльцев, планировала меню и график уборки, отвечала на письма и записывала расходы в потрепанный кожаный гроссбух. Иногда по вечерам она выезжала на велосипеде на собрание общества трезвости, иногда встречалась с Марфой для подготовки следующего заседания их кружка. А по вечерам они с Коэном – тихо вернувшимся домой после двухнедельного отсутствия – разбирали в гостиной почту, связанную с арт-дилерством.

Внешне все оставалось по-прежнему. Но за фасадом размеренной рутины в сознании Йо то и дело рождались новые идеи о том, как продвигать творчество Винсента, и теперь она без колебаний претворяла их в жизнь.

Прежде, обращаясь к владельцам галерей, она старалась угодить их вкусам, указывая, как работы Винсента могут повысить их доход или укрепить репутацию. Теперь ее подход изменился. Искусство Винсента было состоявшимся, достойным того, чтобы его выставляли. Ее письма утратили прежний извиняющийся тон. Она больше не умоляла галеристов предоставить место для картин Винсента, а просто и спокойно давала им шанс показать его творчество.

Сомнения и тревоги остались позади. Она была уверена: у Винсента есть своя публика. И если она продолжит попытки сделать его искусство доступным, зрители непременно придут.

Однажды вечером они втроем – Йо, Коэн и малыш Винсент – устроились на кухне за скромным ужином. Ковер в столовой еще сох после основательной чистки. Йо разливала по тарелкам душистый бобовый суп, а Коэн ломал на куски tijgerbrood[36] из местной пекарни.

– Мне нравится ужинать на кухне, мама. Тут повеселее, – малыш Винсент наклонился, вдыхая аппетитный аромат.

– И уютнее, правда?

– А главное, никакого разделения на работников и хозяев.

Коэн рассмеялся.

– В семье растет новый социалист!

– Но это же логично! Все должны быть равны, – настаивал малыш Винсент. – Как на твоей выставке в Зволле, мама, куда бедных пускали бесплатно.

Йо отпила воды.

– Те, кто может заплатить, по-прежнему вносят двадцать пять центов. Но это стоимость двух буханок хлеба. Бедняки иначе не увидели бы выставку.

– Кстати говоря, – вставил Коэн, – пять картин вернулись из Шарлоттенбурга. Бауман забрал их днем с вокзала.

– Из Шарлоттенбурга? – Винсент встрепенулся. – Это же в Германии?

– Да, – Йо улыбнулась. – С тех пор как прошла берлинская выставка…

Коэн поднял бокал.

– Первая зарубежная персональная выставка вне Парижа!

– Я стала получать запросы от устроителей выставок в Германии, – она чокнулась с Коэном, но улыбка ее померкла. Праздновать было как-то неловко. Заслуга принадлежала Леклерку. Именно он вышел на Пауля Кассирера, открыв дорогу к берлинской выставке. Ее истинный художник наконец прорвался через границы других стран, но эта победа отдавала горечью.

Заметив выражение ее лица, Коэн оживленно спросил:

– Разве не на выставке в Шарлоттенбурге Карл Остхаус открыл для себя Винсента?

– А кто это – Карл Остхаус? – поинтересовался малыш Винсент, протягивая руку к хлебу.

– Директор музея «Фолькванг» в Хагене, – ответила Йо. – На западе Германии.

– Он писал, что его цель – возвышать людей через искусство, – добавил Коэн.

– Да, я видела то письмо. Решила послать ему «Жнеца».

– А для выставки в Утрехте нужно шестнадцать картин. Завтра утром я кое-что отберу. Бауман заедет в полдень, упакует холсты.

– Сперва я их отсмотрю, – сказала Йо. – Только не бери «Пейзаж под грозовым небом». Виллем Лёринг просил отложить эту работу для него. Он надеется когда-нибудь ее купить.

– Разве не он был директором на выставке в «Мезон Халс»? – уточнил малыш Винсент.

– Как ты можешь это помнить? Тебе было лет пять!

Мальчик пожал плечами.

– Я помню всех социалистов.

Коэн взглянул на Йо.

– Это что-то новенькое – резервировать картины под обещание выкупить их в будущем.

– И то правда. Но мениер Лёринг – друг. И ему нужно время, чтобы собрать тысячу гульденов, – сказала она, а потом ее осенила новая мысль: – Отложи еще «Зимний пейзаж». Он составит хорошую пару с «Грозовым небом».

– Кстати, о друзьях, – продолжал Коэн. – Виллем Стенхофф написал сегодня в «Амстердаммере», что Ван Гогу следует посвятить целый музей.

Малыш Винсент округлил глаза.

– А это кто?

– Еще один добрый друг. Заместитель директора Рейксмюсеума.

– Рейксмюсеума! Дядя Винсент будет висеть рядом с Рембрандтом? И Вермеером?

Йо и Коэн усмехнулись его изумлению.

– Нет-нет. Он имел в виду отдельный музей, – пояснил Коэн.

– Это было бы чудесно, правда? – задумчиво произнесла Йо. – Место «истинного художника» – в музее… – Ее целью всегда было увидеть работы Винсента в постоянной экспозиции, представить их в таких местах, как Музей Бойманса. Неужели настанет время, когда у Винсента появится собственный музей?

– Ты всегда это говорила, – подтвердил Коэн.

– Похоже, мы теперь не одни стараемся, – заметил Винсент.

Йо взглянула на него с улыбкой. Нет, не одни. Совсем не одни.

На следующий день Йо впорхнула в гостиную как раз в тот момент, когда Коэн отодвинулся от ее письменного стола.

– Как я чудесно на велосипеде покаталась, Коэн! Погода стоит чудесная – небо ясное, голубое, ветерок прохладный, бодрящий. Ты бы вышел на улицу. Свежий воздух очень полезен.

– Ты же знаешь, у меня весной вечно насморк, – проворчал Коэн. – Могла бы и служанку попросить отправить письмо.

– Я хотела отправить его сама. – Йо испытывала особую гордость за свои переводы для журнала о женских правах «Беланг эн Рехт»[37]. Ей нравилось применять знание языков для распространения идей равноправия женщин.

– Я разобрал почту. Письма по картинам положил сверху, – Коэн похлопал по почтовой корзинке, перебрался на диван и взял газету.

– Спасибо. – Йо устроилась за столом и взяла первое письмо. – А, мениер Тейм. Точно, мне нужно послать ему материалы для лекции. – Тот согласился выступить с докладом о Винсенте в Амстердамском университете.

– Когда это? – поинтересовался Коэн.

– Через две недели, – ответила Йо, пробегая глазами письмо. – Постой! – Она уставилась на листок. – Он передумал! Без всяких объяснений. И кого же я теперь найду?

Коэн оторвался от газеты.

– Готов поспорить, это опять из-за тех самых ящиков из Бреды.

– Что? Нет, не может быть, – отмахнулась Йо.

Коэн никак не хотел забывать слухи о «ящиках из Бреды», хотя все указывало на то, что это вымысел. Мать рассказывала, будто Вил оставила ящики с рисунками Винсента и его незаконченными работами у одного торговца в Бреде, неподалеку от Нюэнена. Но когда Йо спросила об этом саму Вил, та ничего не вспомнила. По мере того как росла стоимость картин Винсента, начали появляться самые нелепые утверждения о его работах, включая и историю с ящиками из Бреды. Йо раздражало, что Коэн продолжал верить в эту явную ложь.

– Это всё сплетни! – вспылила она. – Ничего нового. Люди вечно выдумывают небылицы о работах Винсента. История с Бредой – из той же оперы. Эти охотники за наживой действуют на нервы, и это даже опасно. Матушка, между прочим, жаловалась, что к ней приходил какой-то незнакомец, стучался в дверь и требовал картины.

– Возможно… – Коэн пожал плечами. – Странно, вот и все. Я слышал, что кто-то разыскивает ранние работы Винсента, оставленные где-то в голландской глуши, и продает их чуть ли не за бесценок.

– Если это вообще работы Винсента. Скорее уж подделки.

И все же ее терзала назойливая тревога. Обычно мошенники запрашивали больше, а не меньше. Должно быть, это новый прием. Люди бедны и отчаянно пытаются заработать любым способом. Возможно, они просто не понимают, как взлетели цены на картины Винсента.

Узнай Винсент, что его считают достаточно значительным художником, чтобы подделывать, он был бы до крайности изумлен.

Коэн фыркнул.

– Ну а я считаю, что подобные махинации бросают тень на стоимость его наследия. Все любят восходящих звезд. Никто не хочет связываться с падающими. Ты совершаешь ошибку, закрывая на это глаза!

– Это все ерунда, – ответила Йо, раздраженно помотав головой. – И к отказу мениера Тейма она не имеет никакого отношения.

Впрочем, она не могла не признать, что отмена лекции – странное событие. Тейм обожал выступать перед публикой.

Внезапно на столе резко зазвонил телефон, заставив их обоих вздрогнуть.

– Проклятая железяка! – хрипло выругался Коэн, закашлявшись.

Йо установила новомодный аппарат всего месяц назад, и Коэн еще не успел к нему привыкнуть.

– Алло, – ответила Йо.

– Йо, это я.

– Матушка! Что случилось?

Если свекровь звонит по этой неуклюжей штуковине, новости должны быть тревожными.

– Прошу, не вини меня, – голос свекрови дрогнул. – Я отправила Вил в лечебницу.

– В лечебницу?! – вырвалось у Йо.

На мгновение ее осенила дикая мысль, что свекровь звонит из-за тех самых картин из Бреды. Она тут же отогнала ее.

– Но… я думала, ей уже лучше!

– Я с ней не справлялась! Она кричала, кусалась, царапалась. Била меня. – Голос свекрови ослабел. – А на следующий день часами сидела в полной прострации. Не ела ни крошки.

Потрясенная, Йо прижала трубку к уху.

– Матушка, повторите, пожалуйста. Кусалась? Царапалась? Держите трубку ближе ко рту.

Трудно было представить, чтобы тихая, робкая Вил подняла руку на другого человека, а уж тем более на собственную мать.

– Она не оставила мне выбора, – всхлипнула свекровь таким же слабым голосом. – Я уже слишком стара…

– Мама, должно быть… – Йо запнулась, не находя слов.

– Погоди! – воскликнула свекровь, и ее голос прозвучал громко и четко. – Как малыш Винсент? Как ты сама?

Она имеет в виду, не сошли ли они с ума. Йо напряглась. Эти вечные намеки до смерти ей надоели. Она глубоко вздохнула.

– У нас все хорошо, матушка, – ответила она твердо, чтобы и самой в этом убедиться.

Ежегодный осмотр малыша Винсента был назначен на следующий месяц. Доктор ван Эден сообщит, если заметит что-то неладное. Может, у свекрови просто очередной приступ тревоги? Но услышанное пугало. Йо решила, что должна навестить Вил, убедиться в ее состоянии.

Быстро взяв себя в руки, она скрыла беспокойство, деловито выяснила название лечебницы и, пообещав перезвонить, положила трубку.

Коэн стоял рядом и ждал. Его дыхание было хриплым, с легким присвистом.

– Вил поместили в ту самую лечебницу для нервнобольных в Гааге, – она не хотела произносить слово «сумасшедших». – Мне нужно ее навестить.

Медленно и нерешительно Коэн привлек жену к себе. Она прижалась лбом к его плечу. Вил только что исполнилось сорок.

– Жаль, что ты не застал прежнюю Вил, Коэн, – проговорила Йо приглушенно. – Она была такой чуткой и доброй. Именно она помогла мне почувствовать себя своей в семье Ван Гогов.

– Я тоже жалею, что не познакомился с ней раньше.

Йо с грустью осознала, что за все время, что они были вместе, он никогда не видел ее золовку здоровой. А она-то полагала, что отсутствие новостей – добрый знак. Она чувствовала себя виноватой. Почему она не навещала Вил? Надо было почаще интересоваться ее состоянием. Йо резко высвободилась из объятий мужа.

– Коэн…

Он по-доброму посмотрел на нее и ободряюще сжал ее руки.

– Расписание поездов есть в газете. Давай посмотрим, успеешь ли ты на дневной.