– Ты же обещала мне. – Коэн упер руки в бока. – Дважды.

Йо не могла собраться с мыслями. В голове чего только не было: от вопроса, зачем она выходит замуж за этого человека, до досады от вчерашней просьбы Коэна сопроводить его к врачу. За окном кружилась январская метель, раскидывая колючие вихри снега, и от этого внутренний хаос лишь нарастал.

Коэн громко прокашлялся и со страдальческим видом прижал ладонь к груди.

– Мне нужно, чтобы ты пошла со мной к врачу, дорогая. У меня, похоже, дифтерия.

– На прошлой неделе ты подозревал у себя оспу.

– Симптомы сходились! А этот… – он снова закашлялся, – этот кашель настоящий! Я не симулирую!

Подавив раздражение, она заговорила мягко и убедительно.

– Коэн…

– Йо! Опять этот снисходительный тон. Мое здоровье для тебя – пустяк?

– Нет, но у меня есть обязательства. Хенриетта Холст придет сегодня обсуждать создание новой молодежной организации. А Леклерку я обещала перевести еще часть писем для книги. Я не могу по первому твоему требованию бросать все дела. На меня рассчитывают, Коэн.

Коэн покраснел.

– Я думал, что тоже могу рассчитывать на свою невесту.

Йо сделала глубокий вдох, чтобы не потерять самообладание. Гораздо проще было писать о равенстве женщин и мужчин, чем изо дня в день претворять его в жизнь в личных отношениях. Она была уверена, что Коэн – человек более свободных взглядов и понимает, что ее обязанности не менее важны, чем его. В конце концов, он был готов без возражений подписать брачный контракт.

Коэн заложил руки за спину и зашагал по комнате. Его голова слегка подрагивала.

– Ты вечно занята, Йо. Это уже слишком! Потом не жалуйся мне, когда сляжешь от переутомления!

– Сомневаюсь, что слягу, – отрезала она. В последний раз она «слегла», будучи замужем за Тео. Она покачала головой. Какой же самовлюбленной и незрелой девчонкой она тогда была.

– Содержание пансиона – это полноценная работа, – назидательно изрек Коэн. – С тех пор как я переехал в Бюссюм, я воочию вижу, как назойливы бывают постояльцы. Вечно отрывают тебя от дел. Бегут с каждым пустяком.

Йо слушала, подняв брови.

– А когда ты не возишься с горничными, то сидишь за своим столом и строчишь бог знает что.

– Тебе прекрасно известно, что я пишу рецензии на книги.

– Какой вздор! – фыркнул он и снова согнулся пополам в приступе кашля.

Йо принялась растирать ему спину, с трудом усмиряя раздражение. Неужели Джордж Элиот – это вздор? Она не станет ввязываться в спор о литературе. Он все равно не поймет, что для нее значит видеть свое имя под опубликованным текстом, будь то рецензия или эссе. Тогда у нее возникало чувство, будто она не заточена в маленьком городке, будто ей есть что сказать миру.

Она старалась говорить ровно.

– Я занимаюсь не только рецензиями. Ты же знаешь, я перевожу голландские письма Винсента на французский.

Коэн резко обернулся к ней. У нее екнуло сердце. Не стоило поднимать эту тему.

– Письма! – он вскинул руки в воздух. – Вечно эти письма!

– Это дело, связанное с искусством, ты же сам понимаешь, – отрезала она.

Они с Леклерком добились прогресса в работе над книгой о Винсенте, но поскольку многие письма были на голландском, ей приходилось их переводить.

Словно прочитав ее мысли, Коэн снова воздел руки к небу.

– У тебя же есть Леклерк! Ты сама называла его подарком судьбы. Человек, который горит делом Винсента и находится в главной столице арт-мира! Так доверься же ему наконец, перестань стоять у него над душой со своими переводами!

– Этот перевод не просто механическая замена одного языка другим. Нужно точно передать смысл на бумаге.

Она знала Винсента лучше кого бы то ни было.

– Леклерк почти не говорит по-голландски, – добавила она. – Я понимаю, что делаю.

– Мне иногда кажется, что нет. А как же «Бернхайм-Жён»?

Она поморщилась. Знаменитая дилерская фирма стояла в одном ряду с Волларом, Дюран-Рюэлем и «Буссо и Валадон». Леклерк связался с «Бернхайм-Жён» без ее ведома, добился их согласия устроить выставку и просил Йо прислать семь-восемь «продаваемых» полотен. Она была готова отправить картины, но ее останавливало воспоминание о недвусмысленной угрозе Рольфа. К счастью, Всемирная выставка была столь грандиозной, что Рольф, по-видимому, так и не заметил скромный павильон Леклерка. Одно дело – продавать картины в маленькой квартирке Гогена, и совсем другое – организовать по инициативе «Бернхайм-Жён» выставку более ста работ в крупной художественной галерее. В конце концов из-за своей нерешительности она пропустила все сроки, и Леклерку пришлось одалживать картины у коллекционера Эмиля Шуффенекера и вдовы Альбера Орье.

Коэн продолжал:

– Если бы ты понимала, насколько важны «Бернхайм-Жён», ты бы погрузила картины в парижский поезд не раздумывая! Но ты была слишком занята. И чем? Сочинением социалистических рецензий? Посещением заседаний общественных комитетов? Еще какими-то «женскими делами»? Ты упустила уникальный шанс, и теперь эти работы пылятся на чердаке.

Она так и не призналась ему в том, что ей угрожает Рольф. Коэн был не из тех мужчин, кто способен дать отпор обидчику. Она попыталась оправдать свое решение.

– Выставка в Роттердамском Кунсткринге прошла удачно. Три картины проданы за четыреста пятьдесят гульденов. И теперь экспозиция переехала в Зволле.

– Но это всё в Голландии! Ты упустила еще одну возможность выставиться в другой стране! Леклерк заручился интересом Пауля Кассирера. Кассирер – это…

– Я знаю, кто такой Пауль Кассирер.

– Всего лишь владелец ведущей художественной галереи в Берлине!

– Я же сказала, мне это известно!

– Ты же сама твердила, что твоя цель – продавать Винсента за пределами Голландии.

– Ты кое-чего не понимаешь, Коэн, – резко сказала она.

Она не хотела признаваться, что ее встревожило, когда Леклерк сообщил, будто Кассирер хочет иметь дело только с ним. Неужели Леклерк защищает собственные интересы, ограждая Кассирера от нее?

– Как и ты, дорогая, – парировал Коэн. – Ты говоришь, что твои арт-переговоры – табу, но я скоро стану твоим мужем. Мой долг – принимать решения относительно нашего имущества.

– Коэн, мы это уже обсуждали! В наше совместное имущество картины Винсента не входят.

Она схватила его за руки. Глубоко вздохнула.

– Ты же знаешь, картины – наследство малыша Винсента.

– Я не пытаюсь вмешиваться в твою работу – я пытаюсь тебе помочь, – смягчив голос, продолжил он. – Возможно, я не такой человек, как Тео, но я люблю тебя. И люблю твоего сына как родного. – Он покачал головой. – Йо, ты никого не подпускаешь к себе. Ты отстраняешь Леклерка. Ты отстраняешь меня. Ты же не можешь все знать сама, дорогая. А что за история о странном ящике с картинами Винсента, который продали всего за один гульден?

Йо лихорадочно пыталась припомнить эти сплетни. По слухам, какая-то вдова, унаследовавшая от мужа художественную галерею в Роттердаме, продала несколько картин Винсента за бесценок. Обычные пересуды, ничего не значащие. В последние годы, по мере того как Винсент становился известнее, то и дело появлялись люди, желавшие продать Йо его работы. Но Коэн не мог этого знать.

Он тяжело опустился на край стула, нервно заламывая руки.

– Я беспокоюсь о тебе. Я подарил тебе велосипед, чтобы ты больше бывала на свежем воздухе. Но ты почти на нем не катаешься.

Сердце Йо дрогнуло. Ведь он старался, ее бедный цыпленочек! Она опустилась перед Коэном на колени и взяла его ладони.

– Мне очень нравится на нем кататься, – заверила она его.

И это была чистая правда – она обожала ветер, бьющий в лицо, ритмичное вращение педалей, помогающее почувствовать себя сильной. Это ощущение возвращало ее в юность, когда она занималась гимнастикой. Даже в своем велосипедном костюме со скрытыми под юбкой шароварами она чувствовала себя невероятно свободно.

Коэн действительно прилагал усилия ради нее, а она так редко ценила их по достоинству.

Она внимательно посмотрела на него. Как же ей не хотелось отменять свои планы ради бессмысленного визита к врачу. Но она может попросить Хенриетту перенести встречу. А письма… не беда, посидит над переводом допоздна.

– Ладно. Я схожу с тобой к врачу. Но это значит, что мне придется поработать над переводом писем вечером.

Коэн сжал ее руки.

– Мне не нравится, что ты работаешь с этими письмами. Они будят неуместные воспоминания.

«Неуместные» – это намек на Тео. Что ж, конечно, она вспоминала о нем, читая письма Винсента. Как могло быть иначе? Но Тео не было рядом уже десять лет, и за это время ей пришлось понять, что жизнь – это не только то, что думает или хочет муж. Когда она наконец перестала задаваться вопросом, «что бы сказал или сделал Тео», она поняла: ни одно его решение никогда не было просчитанным или безопасным. Но это не мешало ему верить в Винсента и других художников Монмартра, которых он представлял, и делать все возможное, чтобы продать их работы. «Просчитанность» и «безопасность» – это лжепророки. Их просто не существует.

Она не питала иллюзий, будто Коэн – ее рыцарь в сияющих доспехах, и, честно говоря, ей такой и не был нужен. Коэн оказался той надежной мужской фигурой, которая требовалась для малыша Винсента. К тому же ей нравились их с Коэном разговоры об искусстве. Если с Тео она чувствовала себя несмышленой ученицей, то с Коэном они были интеллектуально равны. Ей нравилось, что он не чувствовал угрозы, а искренне наслаждался их беседами.

Она поцеловала костяшки его пальцев.

– Тео – мое прошлое. Ты – мое будущее.

Часы в прихожей пробили одиннадцать. До обеда оставался час, а ей еще нужно было составить список продуктов вместе с Кухаркой и разобраться с корреспонденцией. Разговор подошел к концу.

Она сказала деловитым тоном:

– Я схожу с тобой, если ты перенесешь прием на более позднее время.

– Знаешь, Йо, я иногда думаю, а хочешь ли ты вообще выходить за меня замуж.

С этими словами он поднял прислоненную к стене картину и развернул ее лицевой стороной.

Потрясенная, Йо уставилась на полотно.

В ночном небе цвета кобальта клубился вихрь света. В правом углу пульсировала золотистая половинка луны в лимонно-белом ореоле. Увеличенные звезды пронзали небосвод, затмевая темный спящий городок внизу. На заднем плане вздымалась гряда холмов.

– Леклерк нашел эту картину в маленькой галерее в Париже и купил ее, – тихо произнес Коэн. – Владелец и понятия не имел, что у него хранится работа Винсента.

Йо завороженно смотрела на картину.

– Я ее помню.

– Ты видела ее раньше?

– Нет, – она вглядывалась в полотно, напрягая память. – Но в одном письме Винсент рассказывал об этюде звездного неба. О трудности изображения синего на синем фоне.

Она прикусила губу и присела перед холстом, изучая его.

– Неужели это та самая картина? Смотри: в небе кобальтовый синий… А здесь, в тенях – чистый ультрамарин! И какая фактура! Эти мазки вот-вот поглотят горы!

– А звезды будто пьяные!

– И правда, – рассмеялась Йо и поднялась. – Так не похоже на остальные работы, которые он там написал!

– «Там»? Где это «там»?

– В лечебнице близ Сен-Реми, – она указала на полотно. – Холмы на фоне – это Альпийский массив. И кипарис на переднем плане узнаваем. У него есть и другие холсты с подобным сюжетом.

Она захлопала в ладоши в восхищении.

– Подумать только, Коэн! Кто знает, сколько еще существует таких удивительных картин! Затерянных в Париже!

– Так много работ Винсента еще разбросано по свету. Удивляюсь, почему Леклерк не ищет их старательнее.

– Он предлагал.

– Леклерку нужна бо́льшая свобода действий, Йо. Дай ему право самому принимать решения. Он находится на месте, а ты нет. Почему ты ему не доверяешь?

– Дело не в этом. Его время ограниченно. У Фанни запланировано очередное международное турне.

Йо вдруг с поразительной ясностью осознала, что именно из-за гастролей жены Леклерка она медлила с предоставлением ему независимости.

– Он пробудет в Париже только до начала ее тура.

– Значит, он уедет на… полгода? Год? – Коэн рассердился. – И когда мы наконец назначим дату нашей свадьбы?

– Я не могу, Коэн. Пока Леклерк не вернется…

– Это отговорка. Ты не хочешь за меня замуж.

– Хочу!

Она действительно хотела. Ее взгляд снова скользнул к звездной картине. Сколько же еще таких жемчужин Винсента спрятано в Париже? В голове у нее зародилась идея.

– Ты прав. Мне нужно относиться к Леклерку как к полноценному партнеру. – Она глубоко вздохнула. – Я попрошу его остаться в Париже. Не сопровождать Фанни в турне. Если я считаю его партнером, он должен быть там, когда он мне нужен. Как ты и сказал, пора развязать ему руки. – Она улыбнулась. – Наша свадьба очень много для меня значит. Как и ты.

Коэн обнял ее.

И тут она дала себе слово: с этого момента она будет относиться к Леклерку как к равноправному партнеру. Что на это сказал бы Рольф? «Вам больше никогда не бывать в Париже»… Он предупреждал ее, чтобы держалась подальше. Давнее беспокойство о Дрисе на мгновение сжало ее сердце. Придется пойти на риск. Она сомневалась, что Рольф мог представить, что она найдет себе партнера.

Она могла бы немного ослабить хватку. Назначить дату свадьбы. Насладиться жизнью молодоженов. Уделить внимание новому мужу.

Быть может, она была слишком осторожна. Вполне возможно, что Рольф давно двинулся дальше и забыл о ней. Держаться за старую угрозу было просто нелепо.

Теперь уж точно ничего не случится.