Сухие осенние листья ворвались в дом и, подхваченные ветром, заплясали по ковру, пока Йо не удалось с усилием захлопнуть дверь. Поморщившись от резкого скрипа петель, она замерла и прислушалась. В доме стояла гробовая тишина. Вдруг в дальнем конце коридора возникла смутная тень – Кухарка со свечой в руке.
– Это я, Кухарка, – прошептала Йо. – Ступайте спать.
– Потаскуха!
Йо отпрянула. Это была не Кухарка. Свекровь! Должно быть, приехала в ее отсутствие. Лицо старухи подрагивало в неверном свете пламени, словно призрачное видение.
– Матушка…
– Не смей меня так называть! – набросилась на нее свекровь. – Будь я твоей матерью – или уж тем более отцом, – я бы притащила тебя домой быстрее любого урагана! И что, по-твоему, должны думать соседи! Что среди них завелась потаскуха? И не надейся, что твои слуги удержатся от пересудов.
– Матушка…
Свекровь приблизилась, и от нее пахнуло тяжелым ароматом лакрицы – дыхание было пропитано абсентом.
– Выпивкой от тебя вроде не пахнет, – с недоверием констатировала она, слегка пошатнувшись.
– Пойдемте спать, матушка. – Йо протянула руку, чтобы поддержать ее.
– Где ты была? – та уклонилась от прикосновения. – Опять эти женские собрания! Сначала Вил, теперь ты. Ваша эмансипация зашла слишком далеко.
– Мне нравятся эти собрания, – солгала Йо. Грубое упоминание потаскухи, должно быть, было просто случайной колкостью. Неужели свекровь могла что-то заподозрить? Ведь она и впрямь только что была у Исаака. Йо поправила выбившиеся пряди и подняла воротник пальто, чтобы скрыть красное пятно на шее – след от его поцелуя. Губы пульсировали и казались распухшими. Пока свекровь, спотыкаясь, брела в гостиную, Йо прижала тыльную сторону ладони к губам, словно пытаясь унять их жар.
В «Вилле Хельма» уже давно провели газовое освещение, но свекровь даже не потянулась к лампе. Она предпочитала «старые добрые порядки» – восковые свечи.
Вновь пошатнувшись, она позволила Йо подставить себе руку для опоры. Ее взгляд упал на фотографию малыша Винсента на приставном столике. Она взяла ее.
– Совсем скоро… малышу Винсенту исполнится шесть лет, – прошамкала она.
– Да, матушка…
– Ему пора в школу!
– Он уже умеет читать, матушка. Одна из моих постоялиц – бывшая учительница, она занимается с ним каждый день. Очень довольна его успехами. – Йо сделала паузу, гордясь рвением малыша Винсента к учебе. Появление меврау Мюллер стало для них настоящим подарком. Малыш Винсент получал частные уроки, а меврау Мюллер – скидку на пансион.
– Ему нужны уроки арифметики, геологии, истории…
– Музыки, французского, – подхватила Йо.
– Нет, Йоханна! Мальчикам необходимы серьезные предметы. Чем старше становится малыш Винсент, тем больше ответственность матери. Его нужно готовить к жизни. Без наставничества отца или старшего брата ему и так придется труднее.
– Матушка…
– Дай мне закончить мысль! Я не ложилась допоздна, чтобы поговорить с тобой, ясно? – она гордо подняла подбородок. – Ты неплохо справляешься с пансионом. Это я признаю. И работы моего дорогого Винсента теперь известны по всей Голландии. Я никогда не думала, что доживу до этого. Так зачем же – зачем? – тебе понадобилось таскаться по Парижу? Если уж тебе так необходимо заниматься своими делами, неужто нельзя оставаться поближе к дому?
Йо замешкалась. Она не была в Париже уже два года, с тех самых пор, как состоялась ее неудачная встреча с Жоржем Рольфом. Возможно, свекровь путала ее визиты к Исааку с поездками во Францию. Матушка была до ужаса несведуща в географии: никогда не выезжала за пределы страны и лишь в прошлом году впервые отважилась прокатиться на поезде. Париж представлялся ей чем-то смутным и абстрактным, а не реальной точкой на карте. Йо сомневалась, что свекровь вообще способна понять, какую роль играет Париж в жизни художников. Лучше было успокоить ее простым ответом, связанным с родиной.
– Я не забываю о голландцах, матушка. Вчера я отправила письмо с просьбой разместить работы Винсента в новом Стеделейк-музее. Там будет выставляться исключительно современное искусство. Я горжусь тем, что Винсент – голландец.
Свекровь фыркнула.
– Он был всего-навсего сельским художником, дорогуша. У нас с Вил хранились целые коробки его картин, которые он написал до переезда в Париж. Примитивные наброски. Незаконченные холсты. Герои – сплошь деревенщины.
– В самом деле? – Йо даже не предполагала, что ранние работы Винсента сохранились где-то еще, помимо набросков в письмах. – А можно мне на них взглянуть?
Свекровь отмахнулась.
– Вил отдала ящики в лавку, когда мы переезжали из Нюэнена. Кажется, в Бреде. – Она нахмурилась и погрозила Йо пальцем. – Наша ветвь никогда не мнила о себе высоко. Винсент и Тео вышли из простой семьи пастора.
– Винсента должны признать и за пределами нашей страны. Я верю, что его работы могут висеть в музеях, матушка. Найти постоянное пристанище в Париже.
– Не понимаю тебя.
Йо сделала шаг ближе.
– Успех в Париже докажет всем, что творчество Винсента стоит в одном ряду с работами других великих художников. Он так трудился. Разве он не заслужил этого?
– Ох, Винсент… – В уголках глаз свекрови блеснули слезы. Она поставила свечу на столик и подошла к «Ирисам в вазе» у камина. Стройные стебли с пурпурными цветами едва угадывались в тусклом свете. – Мы требовали от него слишком многого. Ему пришлось прожить две жизни – за душу покойного брата и за себя самого. Все дело в том, что он не был первенцем. У него был характер младшего сына, того, кто всегда идет своей дорогой. Его отец так этого и не понял.
Свекровь покачала головой, погрузившись в воспоминания, и тихо продолжила:
– О, как же Винсент боролся. Даже в детстве он был таким трудным. Чем больше он бунтовал, тем суровее становилась рука Теодоруса. Какие между ними вспыхивали ссоры! Они были как лед и пламя.
Она тихо икнула, и слеза скатилась по ее щеке. Йо взглянула на часы. Полночь. На нее навалилась усталость. Тео часто рассказывал о ссорах Винсента с отцом. Никто не мог изменить прошлое. Йо изо всех сил пыталась не потерять терпение. Неужели всего несколько часов назад она лежала в объятиях Исаака? И именно сегодня свекровь решила нагрянуть без предупреждения. Завтра предстояло так много дел. Йо взяла матушку Ван Гог под локоть, пытаясь мягко направить ее обратно в прихожую, но та вырвалась и вернулась к «Ирисам в вазе». Йо вздохнула и начала снимать пальто, но, вспомнив о пятне от поцелуя, лишь подняла воротник и засунула руки в карманы.
Свекровь уперлась ладонями в стену по бокам от картины.
– Я не смогла разглядеть, насколько серьезно Винсент относился к своему призванию художника. Была слишком поглощена ролью образцовой жены пастора. – Она оттолкнулась от стены с тяжелым вздохом. – Винсент требовал так много внимания – а у меня его не было. Четверо других детей. Бесконечные благотворительные визиты к больным и нуждающимся. Знаешь, мы ведь и сами жили на пожертвования. Приходилось поддерживать репутацию. Иногда я думаю… удели я Винсенту больше внимания… Прислушивайся я к нему… Может, все сложилось бы иначе…
Йо подошла к свекрови и уставилась на картину. Цветы слегка колыхались, будто от дуновения ветерка, рожденного мерцающим огнем камина.
Лицо свекрови было в слезах.
– Я проглядела все признаки! Была так занята собой. Что ты хочешь, жена пастора!
Озадаченная, Йо посмотрела на свекровь.
– Признаки?
– Йо, ты следишь за малышом Винсентом?
Она возмутилась. Так вот в чем дело. Снова критика ее методов воспитания. Она не станет выслушивать очередную лекцию о том, что она позволяет малышу Винсенту слишком много вольностей. Пьяная или нет, свекровь не вправе указывать ей, как растить сына.
– Уже поздно, – твердо сказала Йо. – Завтра много дел. Вы устали. Я тоже.
Глаза свекрови сузились, превратившись в две твердые бусины, налитые злобой. Йо отпрянула, когда та повернулась к ней, выдыхая пары абсента.
– Правда? Устала? Может, дело в том, что приличные женщины по ночам неизвестно где не таскаются? И днем бог знает где не пропадают?
Йо вспыхнула от гнева. Значит, свекровь все же что-то подозревает. Видно, слуги наболтали лишнего.
– Ты говоришь, что работаешь с наследием Винсента.
– Так и есть…
– Ты что, пытаешься делать работу Тео?
Йо побагровела еще сильнее. Невольно на ум пришла картина «Кипарисы». Опрометчивое решение уступить ее Молину, этой назойливому жуку, задело ее за живое. Почему она сдалась? Она устала и плохо соображала.
Но свекровь еще не закончила. Она подняла ладонь с растопыренными пальцами и начала по очереди загибать их другой рукой.
– Поездка в Харлем. Поездка в Гаагу. Поездка в Париж, черт возьми! Ты что теперь, дамочка легкого поведения? Ты рассеяна! Я отказывалась замечать признаки безумия у Винсента, когда он был маленьким. Не повторяй моих ошибок!
– Признаки безумия у малыша Винсента?
Йо бросило в дрожь. Доктор ван Эден уверял ее, что безумие Тео развилось из-за нелеченного сифилиса, а не наследственности. Но она всегда задавалась вопросом: если болезнь была у Тео в крови, могла ли она передаться малышу Винсенту и ей самой?
– Вспомни его дядю. Его отца.
– Матушка, могу вас заверить… – голос Йо угас. А могла ли она быть в чем-то уверена?
– Я предупреждаю тебя, Йо. – Свекровь подняла взгляд на картину. – Мания Ван Гогов коварна. Она в крови. Она появляется и исчезает… но никогда не уходит насовсем.
Внезапно пожилая женщина обмякла. Йо подхватила ее под руки.
– Пора в постель, матушка, – тихо проговорила она и, обняв свекровь за талию, отвела в гостевую спальню в конце коридора.
Позже, лежа в кровати и прислушиваясь к ровному дыханию малыша Винсента, Йо пыталась унять бешеный стук сердца. Свекровь была до беспамятства пьяна, но это не означало, что она не права. Без сомнения, абсент развязал ей язык, позволив излиться невысказанным прежде страхам.
Йо пришлось признать, что и она беспокоилась. Чем старше становился малыш Винсент, тем больше он походил на Тео. Ей вспомнились безумные, изменившиеся до неузнаваемости глаза мужа в лечебнице, и она вздрогнула. Тео никогда бы не передал сыну ничего опасного. Сознательно.
Но если свекровь права и с малышом Винсентом что-то не так, то чем раньше Йо это заметит, тем больше у него шансов на выздоровление. Она не сможет выдержать бешеный ритм, жонглируя всеми четырьмя ролями – матери, управляющей пансионом, арт-дилера и любовницы… От чего-то придется отказаться. Она до сих пор с содроганием вспоминала, как опоздала на поезд, который должен был доставить еще двадцать картин на выставку Воллара. Если бы она только не уступила тогда Исааку.
Перевернувшись на бок, Йо нежно потерла след от поцелуя на шее. Исаак был приятным отвлечением, но не любил ее. И она его не любила. Как и этой алой отметине, их роману суждено было угаснуть.
Сев на кровати, Йо уставилась на тень малыша Винсента в другом углу комнаты. Его дыхание было ровным, но слова свекрови преследовали ее.
Неужели с моим сыном что-то не так?