– Поль Гоген! – воскликнула Йо, даже не пытаясь скрыть раздражение. В этот ветреный мартовский день у нее и так хватало хлопот, а тут еще и нежданный визит художника. Она знала, что он вернулся в Париж, – читала в светских колонках нескольких парижских газет о его эпатажных выходках. И вот он без предупреждения явился в Бюссюм, да еще и вел себя так, словно его спонтанный визит – особая милость. У Йо не было ни малейшего желания терпеть человека, который причинил вред и Тео, и Винсенту.

По крайней мере, светская жизнь явно шла ему на пользу. Сложением он больше походил на упитанного арт-дилера, чем на голодающего художника, хотя локти его пиджака отвисли и вытерлись до дыр, а темные волосы так отросли, что спадали на воротник пальто. Вряд ли он помнил, что они встречались раньше. Это было вскоре после рождения малыша Винсента – тогда Гоген был еще худ, но уже отличался редкостной наглостью и вот так же, без предупреждения, нагрянул в их с Тео квартиру. Пока муж спешно ставил чайник, Йо удалилась в спальню и еще долго ходила там взад-вперед и пела детские песенки, успокаивая младенца.

И теперь, пока Гоген разгуливал по ее гостиной, останавливаясь перед каждой картиной, ее единственным желанием было выпроводить его за дверь поскорее. Он расхаживал, засунув руки глубоко в карманы пальто – ведь Йо намеренно не предложила ему его снять.

– Кофе, меврау? – В дверях, держа поднос с кофейником, двумя чашками и сахарницей, стояла Кухарка. Должно быть, она подслушала их разговор.

– Благослови вас Господь! – воскликнул Гоген и шагнул вперед.

Раздраженная, Йо схватила поднос и унесла его от Гогена, на столик в другом конце комнаты, подальше от «Едоков картофеля». Не замечая ее досады, Гоген швырнул пальто на диван.

– Здесь я чувствую себя как дома, – с улыбкой сказал он, протягивая руку к чашке. – Вы, возможно, не знаете, но мы с Винсентом были близкими друзьями.

– Я знаю больше, чем вы думаете.

Он моргнул.

– И с Тео тоже.

– Мне это известно, – перебила его Йо. Она ненавидела себя за то, что материнские уроки гостеприимства брали верх над желанием вышвырнуть Гогена вон. Вместо этого она сунула ему в руки чашку с блюдцем, расплескав кофе через край. – Тео продавал ваши работы в своей галерее. Он платил вам за то, чтобы вы были с Винсентом, пока вы откладывали поездку в Арль. Он платил вам, пока вы жили в Арле…

– Постойте! Я расплатился с Тео картинами.

– Вы должны были стать компаньоном Винсента.

Гоген покраснел, удивленный ее напором.

– Я им и был! Мы писали портреты друг друга!

Йо вспомнила, что Исаак Исраэлс утверждал то же самое, и ответила:

– Многие друзья писали его портреты.

– Я был не просто другом! Мы рисовали бок о бок неделями.

– Шестьдесят один день, – уточнила Йо, с наслаждением подметив, как поморщился Гоген. – Мне прекрасно известно обо всем. Как Винсент мечтал попасть в художественное сообщество. Как одинок он был в Арле. Как он жаждал обрести товарищей, с которыми можно было бы писать днем и спорить об искусстве до глубокой ночи – как в кружках художников, к которым он примкнул в Париже. Он был в полном восторге, когда вы согласились приехать, – отчитывала она его. Она замолчала, вспомнив, как у нее щемило сердце от печальных писем Винсента, и опустилась на диван.

– Вижу, Тео многое вам рассказывал…

– И Винсент тоже.

– Винсент? Вам? – Гоген смерил ее взглядом. – Удивительно. – Он сел напротив и бросил в чашку два куска сахара. – Ваш деверь был сложным человеком. Он не обсуждал свои чувства, а выкрикивал их. – Он покачал головой.

– Это не оправдывает…

– Без сомнения, без сомнения. – Гоген сделал глоток. – И все же вернемся к делу. Я пришел забрать картины, которые Винсент мне подарил. Их три. Ваш муж хранил их для меня.

Три картины? Только через ее труп.

– Мне ничего не известно об этой договоренности, – холодно сказала Йо и поднялась.

– С какой стати вам о ней знать?

– Вы не платили за них. – Она досконально знала их счета.

– Не платил? – Гоген наклонился вперед. – Полно, полно, дорогая моя. Я эти картины заслужил. Это я отказался от больших денег и поехал на юг Франции в няньки к Винсенту.

– Это вы его предали.

Художник покраснел.

– Предал? Это он каждый вечер осыпал меня бранью в нелепых спорах. С ним было очень нелегко, уж поверьте!

– Видимо, да, раз вы сбежали после того, как он покалечил себя!

Гоген вскочил на ноги.

– Он был невменяем! Он размахивал бритвой у моего лица!

– Это из-за болезни! Он порезал себе ухо! И истек кровью, потому что вы его бросили!

– Вас там не было! – Гоген грозно навис над Йо, а потом снова плюхнулся в кресло. – Не было. Не думайте, что я не переживал ту ночь снова и снова, – пробормотал он и провел рукой по лицу. – Все, что вы описываете, – правда. Я действительно тянул с отъездом в Арль, – но не по той причине, о которой вы думаете. Винсент был неистов. Его перепады настроения в Париже стали притчей во языцех. Находиться рядом с ним было утомительно. Стоило ему что-то решить… – безрадостно усмехнувшись, Гоген покачал головой. – Этот человек мог спорить, и спорил, всю ночь напролет. Помню, однажды я сказал, что можно писать по воображению – побывать на природе, а потом воспроизвести впечатление в мастерской. Я так всегда делаю! О нет, нет. Винсент стоял на своем: нужно писать только с натуры, среди стихий. Вы не представляете, сколько часов мы провели под этим адским солнцем!

– Неужели вы не понимали, что он нуждается в помощи?

– Порой трудно отличить причуды характера от безумия.

– Это не оправдание!

– Полагаю, я допускал, что с ним будет трудно. Но оказался в самой гуще событий. И не мог смотреть на них отстраненно.

– «В гуще событий», да уж, – он даже купил для вас новую мебель. Увешал для вас стены своими подсолнухами. Он был так счастлив, что вы приехали. Он был так одинок… – ее голос дрогнул от воспоминания о тоске, которой были пронизаны его письма. Ей было приятно заступиться за Винсента.

– Поначалу все было чудесно, – признался Гоген. – Винсент был так целеустремлен, так сосредоточен. Вы когда-нибудь встречали человека, который вдохновляет вас на то, чтобы стать лучше, чем вы сами себя представляли?

Тео. Она кивнула.

– Неистовство Винсента опьяняло. Не уверен, что с той поры мне доводилось чувствовать в себе жизнь столь же ярко и отчетливо. – Он замолчал, проводя пальцем по краю чашки. – Разве что на Таити… – Он взглянул на нее. – Мне нужно вновь поехать туда…

Вот зачем ему понадобились эти картины. Чтобы продать их и выручить денег.

Йо подбоченилась, вдруг почувствовав себя высокой несмотря на то, что была ниже Гогена.

– Вы что, хотите продать картины Винсента? Вам нужны деньги? Я знаю, что ваша осенняя выставка провалилась. – Она смягчила правду. Рецензия в Le Mercure de France была разгромной. – Что ж, я не верю, что вам что-то обещали. Тео бы мне сказал. Так что я не отдам вам ни одной картины.

– Неужели? – резко парировал Гоген. – Тео не мог рассказать вам всего. Винсент подарил мне три картины в Арле. Ваш муж предложил хранить их у себя.

– Интересно, почему он не оставил их у владельца лавки в Арле. Остальные картины Винсента того периода хранятся у него.

Гоген фыркнул.

– Эти три картины для меня много значат. Я требую их по личным причинам.

– Вы хотите, чтобы семья Ван Гогов снова вас спонсировала, не так ли?

– Работы Винсента едва ли пользуются спросом.

– Да неужели? Я только что продала две картины через Дюран-Рюэля за пятьсот пятьдесят франков. – Она не отводила взгляда от Гогена, наслаждаясь мелькнувшим в его глазах удивлением. – Месье Дюран-Рюэль устраивал вашу выставку прошлой осенью, не так ли? – с вызовом спросила Йо.

– Порадовались бы, что я их хочу. По Парижу ползут слухи, что работы Винсента передают из рук в руки, как фальшивую монету.

– Что это значит?

– Вдова Танги наводит в доме порядок. Она отправила все картины Ван Гога Дюран-Рюэлю.

– Я думала, что…

– В самом деле? Похоже, вы заплатили двойную комиссию за те продажи – и Дюран-Рюэлю, и мадам Танги.

Йо остолбенела. Теперь ясно, почему счет от Дюран-Рюэля был так велик. Сначала ей пришлось прочесть о смерти Танги в газете. Потом Дрис – с несвойственной для него решимостью – перевез картины от Танги к Дюран-Рюэлю. С одной стороны, переход к первоклассному дилеру бесконечно радовал, но с другой – вызывал вопросы. Почему Дрис не объяснил все как следует? Он безнадежен. Йо кипела от негодования. Невозможно было понять, что творится среди дилеров в Париже. Ей нужны были более надежные сведения. Она по-прежнему оставалась в стороне; ей требовался свой человек внутри.

Ты сама создаешь то, что видишь вокруг. Не это ли имела в виду Мари? Йо ощущала себя бесконечно чужой, посторонней – и ровно так оно и было. А что, если бы у нее появилась точка зрения изнутри? Возможно, это что-то бы изменило.

Йо сделала глоток кофе, стараясь совладать со своей гордостью. Она презирала самолюбование Гогена, но это не означало, что он не мог быть полезен.

– Месье Гоген, скажите, какие именно картины подарил вам Винсент?

Удивленный, он выпалил:

– «Колыбельную», «Арлезианку» и «Пшеничное поле с жнецом».

Йо поморщилась. Каждая картина Винсента была для нее как родное дитя.

– «Колыбельная», «Арлезианка» и «Пшеничное поле с жнецом», – медленно повторила она. – Хорошо. – Вы можете получить эти картины на двух… нет, на трех условиях.

– У вас есть условия?

– Вы отдадите мне одну из ваших картин. – Гоген выглядел ошарашенным. Йо поспешно добавила: – Ту, с женщиной на берегу реки. – Она видела ее в Le Mercure de France.

Гоген замотал головой.

Йо поднесла кофейную чашку к губам.

– Одна картина в обмен на три работы Винсента. Считаю, это вполне великодушно, разве нет?

Он хмыкнул.

– Что еще?

– Когда я устрою выставку работ Винсента в Париже, вы одолжите мне те три работы, которые я вам отдаю. В каталоге будет указано, что они предоставлены вами. Важно показать публике, что работы Винсента есть в вашей личной коллекции – это придаст ему вес.

Гоген снова хмыкнул. Йо сомневалась, что он сдержит обещание. Скорее всего, сразу их продаст.

Он раздраженно постучал по чашке.

– А третье условие?

– Как можно подробнее пишите мне о делах Дюран-Рюэля. Какие картины он продает и кто его главные клиенты – особенно важны те, кто интересуется живописью Винсента. Мне нужно заполнить пробелы, разобраться, что происходит. Делитесь со мной новостями, о которых не сообщают в газетах. – Она взяла со стола листок бумаги и карандаш. – Где вы остановились? Я отправлю картины туда.

– В квартире на улице Версенжеторикс, – он быстро набросал адрес. – Знаете ее?

– Это недалеко от того места, где жили мы с Тео, – ответила Йо. – Я вышлю картины, как только получу ваше письмо о дилерах.

– После того как получите письмо?

– Да. И вот еще что… – Осененная внезапной мыслью, Йо добавила: – Сообщайте мне все новости о «Буссо, Валадон и Ко». Особенно о Жорже Рольфе.

В тот вечер Йо засиделась с малышом Винсентом допоздна: все щекотала и тискала своего сынишку и разыгрывала сценки с его игрушечной лошадкой, пока он не зевнул и не сказал:

– Давай завтра еще поиграем, мама.

Она долго сидела рядом с ним, слушая, как его дыхание становится глубже во сне, и вспоминая визит Гогена. Она все еще чувствовала прилив сил. Откуда взялась эта ярость? Эта способность говорить, не сомневаясь. Говорить именно то, что думаешь. Она с трудом узнавала себя. Вновь и вновь она разыгрывала в уме спор с Гогеном, испытывая странную, непривычную радость от того, что сказала все, что пришло ей в голову. Она ничего не утаила. Она отстояла Винсента, и это ощущение воодушевляло.

На окраине сознания зашевелилась мысль. Гоген напомнил ей, что два года назад Исаак Исраэлс говорил, что писал портрет Винсента. Здорово было бы на него взглянуть, решила она. Но вспомнит ли он ее?

«Он ловелас», – предостерег ее голос Анны.

Йо встала, отмахнувшись от голоса. Хватит сомнений. Она свяжется с Исраэлсом и пригласит его приехать с портретом на «Виллу Хельма». Это было именно то, чего она хотела.

Она замерла, оглянувшись на спящего малыша.

Неужели она понемногу превращается в Новую Женщину?

Если так, то эта новая Йо ей очень нравится.