Укрывшись за своим новым элегантным столом зеленоватого мрамора в глубине галереи на Монмартре, Рольф поджидал мадам Ван Гог, чтобы увидеть, какие чувства в ней вызовет преображение бывшего рабочего места ее мужа. Он провел ладонью по гладкой столешнице. Столь дорогая вещь была редкостью. Символ престижа, который теперь принадлежал ему. Партнерам о покупке он еще не сообщал – с какой стати? Очень скоро они сами оценят его дальновидность, отметят, сколько продаж принесет Монмартр, – о таком успехе они и мечтать никогда не смели.

Мадам Ван Гог вошла в галерею. Как он и ожидал, она застыла на месте как вкопанная. На то и был его расчет. Месяц назад он бросил ее телеграмму с просьбой о консультации в мусорное ведро. Считал, что давно с ней покончил. И продолжал бы игнорировать, несмотря на вторую и третью телеграммы, если бы один из партнеров «Буссо» не назвал его беспощадным. Словно это было оскорблением. Что ж. Вдова предоставила ему идеальную возможность доказать обратное. Тео был племянником покойного партнера. Они оценят его сострадание к ней.

С их встречи в ее квартире прошло полгода, и все это время Рольф работал не покладая рук. Каждую картину Синьяка в галерее он заменил работой Робера Лефевра. Каждого Моне – Бенжаменом Констаном. Словно в карточной игре, он искусно обменивал, уговаривал и торговался, собирая козырную комбинацию из блестящих имен традиционной французской живописи. Все – выпускники лучших классов Школы изящных искусств[12]. Все – верные последователи старых мастеров. Галерея на Монмартре, некогда бывшая позорным пятном среди европейских филиалов «Буссо и Валадон», теперь станет олицетворением высокого французского искусства и гордостью партнеров.

Это было наглядное доказательство его мастерства. Естественно, повышение не заставит себя долго ждать. И уж конечно, его очень скоро пригласят в партнеры.

Если бы только отец был жив, если б увидел, как он обводит вокруг пальца старую гвардию.

– Потрясающе, не правда ли? – сказал Рольф, выходя из-за стола и разглаживая полы пиджака. Вдова вздрогнула. Похоже, изящное искусство поглотило ее целиком. – Прошу прощения, мадам. Я полагал, вы слышали, как я подошел.

– Я с трудом узнаю галерею, – произнесла она растерянно, но все же протянула руку.

Рольф просиял и с изящным поклоном коснулся губами ее пальцев. Ему нравилось, что из-под рукава пиджака виднеются новые запонки – выглядывают ровно на полтора дюйма, чтобы в момент приветствия ненавязчиво блеснуло золото.

– Я внес кое-какие изменения, – скромно сообщил он. – Можно подумать, мы в Лувре, правда же?

Она остановилась перед картиной, изображавшей двух детей, ловивших лягушек.

– Написано безупречно. Но они выглядят… немного неестественно.

– Какие изысканные детали!

– Особых чувств картина во мне не вызывает. – Она склонила голову. – Слишком уж в ней всё… точно. Прямо как на новомодных фотографиях.

– Вильям-Адольф Бугро – лучший из французских академистов. В Школе изящных искусств был первым в классе. Удостоен трехлетней стипендии на Вилле Медичи в Риме. И очень разборчив в выборе галерей.

– Я не знаю этого имени.

Рольфа этот ответ потряс. Бугро был весьма знаменит среди его клиентуры. Но мадам Ван Гог, казалось, ни капли не смущало ее невежество.

– Он очень популярен, его изучают в лучших художественных школах.

– В университете я изучала музыку.

– Вы пианистка? – Типичное женское образование.

– Боюсь, посредственная. – Йо улыбнулась. – Я выросла в семье музыкантов-любителей. Воскресные концерты в гостиной и все такое… – Она снова повернулась к Бугро. – Он пишет с фотографии или с натуры?

– С натуры, конечно! Классический художник никогда не станет прибегать к таким уловкам, как фотография!

– Не понимаю, как это можно определить.

– У меня наметанный глаз. – Пока она переходила к следующей картине, Рольф пригляделся к Бугро. Нужно будет при встрече спросить самого художника.

Вдова напряженно улыбнулась.

– Я достаточно насмотрелась. Может, присядем? – В ее голосе прозвучала нотка неуверенности.

Рольф кивнул, приглашая ее к своему столу. Теперь она увидела, чего могла бы достичь галерея, если бы ее муж не был так упрям, не зацикливался на местных монмартрских художниках и не игнорировал его советы представлять исключительно выпускников Школы.

– Мадам, не желаете ли чаю, пока ждем? – спросил Рольф. Она явилась раньше своего никчемного братца-импортера. Рольф заранее навел справки в мужском клубе и выяснил, что Андрис Бонгер, младший сотрудник фирмы Жоржа Вери, – типичный голландский консерватор, дрожащий при виде собственной тени. Такому до партнерства у Вери было как до луны. Да и где ему тягаться с французами?

– Нет, благодарю. – Мадам Ван Гог провела рукой по спинке одного из новых кожаных кресел у стола. Затем, не дожидаясь помощи Рольфа, сняла шерстяное пальто, сложила его на коленях и села. Она сделала паузу, собираясь с мыслями. – С чего начнем?

– Начнем?.. – Он взглянул на входную дверь. – А как же ваш брат?

Его внезапно осенило: в квартире Ван Гога они тоже встречались наедине. Бедняжка, видимо, и впрямь поссорилась с семьей.

– Или отец? – на всякий случай уточнил он.

– Я одна.

– Но как же… картины, которые вы хотели продать? – он снова глянул на дверь. Неужели она оставила их у входа?

– О, я не взяла их. Мне просто нужен ваш совет.

– Так вы их продаете?

Мадам Ван Гог выпрямилась и ответила с мимолетной улыбкой:

– Вы обещали просветить меня, как ведутся сделки в мире искусства.

Подавив усмешку, Рольф достал карманные часы. Он любил этим жестом показать собеседнику, как дорога каждая его минута. Но часы выскользнули из рук, и он едва не уронил их, с досадой осознав, что невольно согласился на встречу с вдовой наедине. Он не привык тратить время попусту и был разочарован отсутствием достойного соперника – мужчины, с которым можно было бы потягаться. Впрочем, он все же решил уделить гостье полчаса – достаточно, чтобы было что в красках пересказать партнерам, – а потом отправить ее восвояси. Он смахнул невидимую пылинку с лацкана и убрал часы в карман.

– Что ж, тогда начнем.

Рольф принялся объяснять, как продаются картины. Сначала он говорил кратко и общими фразами. Но молодая женщина задавала столько вопросов, что вскоре он, сам того не замечая, уже показывал ей чистые бланки договоров, приводил примеры разделения комиссионных и в красках описывал неформальные соглашения, тонкости торгов, проценты дилеров с продаж и даже эксклюзивные контракты с художниками. Ее живой интерес и восхищение помогли ему расслабиться. Снисходительно вручив ей копии документов, он подумал: «Неудивительно, что Ван Гог стал счастливее после женитьбы. Мужчинам нужно женское обожание, а эта юная особа, по-видимому, была на него исключительно щедра».

– Как вы выставляете цены на картины? – спросила мадам Ван Гог.

Рольф снова едва сдержал усмешку. Неужели она и вправду пытается ему польстить?

– Прежде всего, я установил стандарт качества, который намерен поддерживать. В Париже репутация арт-дилера как хранителя вкуса важнее имени самого художника, ибо только мы направляем публику к истинному искусству. Мои клиенты полагаются на мое умение отличить подлинные шедевры от творчества дилетантов. Благодаря репутации я могу добиваться более высоких цен для художников, которых представляю.

Мадам Ван Гог смотрела на него с подобострастным вниманием, ловя каждое слово.

Рольф самодовольно приосанился.

– Но роль арт-дилера не сводится к продажам. Мы не простые торговцы. На нас лежит огромная ответственность за формирование культурного облика французов – самой сути нашей великой нации, а значит, и самой сути всего цивилизованного мира. Наш флот трудится во имя имперской экспансии и завоевания новых колоний. Теперь очередь культуры – вознестись и указать нашим гражданам путь к вершинам вкуса. Эта священная миссия возложена на арт-дилеров, а ее знамя ныне – у нашей галереи.

На лбу Йо залегла легкая складка.

– Тео никогда не говорил о Франции.

Рольф откинулся в кресле.

– Разумеется. Он же был голландцем.

Морщинка у нее на лбу углубилась.

– Тео не увлекался политикой. Он не рассуждал об искусстве так, как вы. Для него оно было чем-то… более личным.

– Искусство для всех нечто личное. Это отражение образованности человека. Вкуса, что взращивается и оттачивается годами.

Она покачала головой.

– Тео говорил, что искусство достигает цели, когда позволяет зрителю увидеть в нем отражение себя.

– Увидеть что, простите?

– Увидеть то, что ты по-настоящему пережил. Что тебе знакомо не понаслышке. – Йо сделала паузу. – Понять, кто ты есть на самом деле.

Кто я есть на самом деле… Рольфа пробрала дрожь, словно с него сорвали его дорогой костюм. С поразительной ясностью он представил, каково это – быть мужем этой женщины. Она одна из тех, кто способен разделить жизненные тяготы, утолить одиночество. Развеять фальшь. Его охватило неодолимое желание признаться ей во всех своих недостатках, во всех слабостях. Поделиться тем, как невыносимо трудно заставить других увидеть мир его глазами. Показать, как жесток этот мир, требующий от мужчины железной хватки – тогда как ему порой до смерти хочется ее ослабить.

Он мельком подумал, что нежность его матери, должно быть, смягчала суровый нрав отца. Останься она в живых после рождения Рейно – кто знает, каким бы он вырос…

В горле встал ком.

– Хорошее искусство обнажает душу, – тихо, но необычайно твердо произнесла Йо. Она выдержала его взгляд на мгновение дольше, чем того требовали приличия, и опустила глаза на свои руки, сложенные на коленях.

Рольф изо всех сил старался вернуть самообладание. Эта неприкрытая, почти наглая искренность выбила его из колеи. Женщины! Сдавленно откашлявшись, он глубоко вдохнул и отодвинул стул. Вдова Ван Гог жестоко ошибалась. Искусство в основе своей не личное, а до крайней степени политическое.

– Великая французская революция боролась за освобождение французов от тирании королей, дабы возвыситься мог каждый. На нас лежит долг утвердить эту модель.

Она подняла на него отстраненный взгляд.

– Я припоминаю, как однажды за ужином папаша Писсарро говорил, что нам следует отменить капитал…

– Камиль Писсарро? Импрессионист? – Он фыркнул. – Конечно, Писсарро мог нести подобную чушь. Ведь он не живет на доход от своих работ, верно? Ему бы признать, что модернизм – отмирающее течение. Импрессионизм лишен долговечности классиков вроде Делакруа или ваших Рембрандта с Вермеером. – У голландцев и впрямь был свой золотой век. Жаль, что их лучшие художники жили двести лет назад. Вам не мешало бы принять свое прошлое, – добавил он.

– Я предпочитаю думать, что мы учимся у прошлого, – парировала мадам Ван Гог. – Ведь повторить его невозможно, разве не так?

Рольф с силой вдохнул, плохо скрывая раздражение. Вероятно, из-за этой жажды спорить отец и отказался ее сопровождать. Он резко сменил тему.

– В письме вы упоминали две картины?

Она выпрямила спину.

– Одна называется «Сеятель», написана по мотивам Милле. Другая – «Добрый самаритянин» по мотивам Делакруа. – Она скользнула взглядом по стенам галереи. – Кажется, «Добрый самаритянин» Винсента какое-то время висел здесь. Вы его видели? Мне всегда казалось, что это совсем другая трактовка Делакруа – ярче, пронзительнее.

– Студенты-художники часто копируют классические полотна, – снисходительно заметил Рольф. – Так они учатся, дорогая моя. Постигают мастерство.

Вдова вспыхнула, но ее голос звучал ровно.

– Мне это известно. Мой деверь не раз обращался к классическим сюжетам.

– По крайней мере, он восхищался достойными мастерами. «Буссо» имела честь продавать подлинные работы Делакруа. Вот кого можно назвать истинным художником! Его отец был министром иностранных дел, а позже, во время Великой революции, – послом Франции. Большинство работ Делакруа посвящено историческим событиям. Он писал классические батальные сцены. И разумеется, библейские сюжеты. Возвышенные. Вдохновляющие, – отчеканил Рольф, закрывая тему.

Он снова достал карманные часы и с изумлением обнаружил, что прошел целый час. Что ж, он потратил достаточно времени. – Боюсь, я должен попросить вас удалиться. – Партнерам он, конечно, расскажет, что она была на грани слез и благодарила за сочувствие. Пусть оценят его участливость. – Вам пришлось нелегко. Полагаю, скоро эти выставки завершатся?

– В декабре запланирована прощальная выставка в гаагском «Пульхри Студио»[13]. И еще одна – в амстердамском «Арти».

Рольф кивнул, но уже перестал ее слушать. Провинциальные художественные общества – не более чем клубы для дилетантов. Значимы только парижские вернисажи.

– Вы испытаете облегчение, когда это наконец закончится. Вам едва ли полезно так часто напоминать о муже.

– Почему все считают, что я должна забыть Тео? – с неожиданной резкостью спросила она. – Совсем наоборот, я как раз стараюсь его помнить.

Опешив от несвойственной даме вспышки возмущения, он замешкался с ответом, но она уже поднялась и протянула ему руку.

Застигнутый врасплох, Рольф собрался было почтительно склониться над ее рукой, но ее маленькая ладонь уверенно сжала его пальцы в энергичном рукопожатии.

– Вы были необычайно щедры на пояснения. Мне нужно успеть на поезд. – Пока он торопливо обходил стол, мадам Ван Гог ловко набросила пальто себе на плечи. – До свидания, месье.

Йоханна выскользнула из галереи, прежде чем он успел найти достойный ответ. Выпучив глаза, Рольф наблюдал, как закрывается дверь.

Он все равно отказался бы продавать картины ее деверя, но его задело, что она даже не попросила о помощи. Лишила его удовольствия от отказа.