Первое мая стало для Йо днем тихого триумфа – днем переезда! С помощью Анны она нашла в Бюссюме, неподалеку от дома подруги, пансион, его можно было снять. Мебель орехового дерева – они с Тео купили ее в Париже – прекрасно вписалась в гостиную. Йо расставила по местам платяной шкаф, книжные полки, столовый гарнитур и буфет. Письменный стол Тео расположился в дальнем углу комнаты. Кровать перенесли в заднюю спальню, которую Йо присмотрела для себя и малыша Винсента.

Оставалось купить три деревянные кровати для гостевых комнат наверху и ковры, чтобы постелить поверх линолеума. В задней части дома имелась пристройка с видом на сад. Йо мечтала поставить туда несколько столиков и плетеных стульев, когда появятся лишние деньги.

Но важнее всего был чердак под самым коньком крыши, протянувшийся через весь дом. Идеальное хранилище для работ Винсента. Она собственноручно вымела оттуда паутину и пыль, бережно распаковала ящики с картинами и – с помощью нанятого мальчишки, который перетаскал их одну за другой на чердак, – расставила в ряды около трехсот полотен. У нее пока не было времени привести их в порядок – это можно было сделать позже. Туда же поместили несколько папок с рисунками Винсента. Йо купила «художественный шкаф», чтобы хранить в нем графику, когда она будет рассортирована. Вид знакомых пестрых полотен, извлеченных из ящиков, подарил ей едва уловимое чувство обжитости. Новый дом понемногу наполнялся уютом.

Разместив объявление в местной газете, Йо наняла молодую служанку по имени Марта и кухарку, которая настаивала, чтобы ее звали просто Кухаркой.

Как и ожидалось, отец осудил ее планы и засыпал гневными телеграммами, требуя вернуться домой. Дрис, конечно, тоже получил свою порцию оскорблений. Но поскольку отец не удосужился приехать ни в Париж, ни в Бюссюм, она смогла осуществить свой замысел, хотя ночь за ночью просыпалась в страхе, отгоняя от себя жуткие видения: ей представлялось, что они с малышом останутся на холодной улице без средств к существованию. Когда же ей удавалось уснуть, она все бродила по какому-то туманному городу в поисках Тео.

Но сегодня Йо была счастлива и чувствовала облегчение. На следующей неделе должны были заехать ее первые постояльцы – семейство Баас в составе пяти человек. Марта начисто намывала полы в пансионе.

Оставалось только привести в порядок запущенный сад позади дома. Йо стояла на коленях посреди клумбы, где густо росли ирисы. Сорняки почти одолели крепкие зеленые побеги. Выдергивая из влажной земли чертополох с глубокими корнями и толстые плети ползучих растений, она вдыхала едкий запах, который те издавали в знак протеста. Именно сад стал решающим аргументом при выборе пансиона. Он напоминал ей любимую полянку с фиолетовыми ирисами в Люксембургском саду, где они с Тео год назад потягивали мерло и разламывали хрустящий хлеб между поцелуями. Сейчас ветви яблони с веселыми белыми цветами рисовали над ее головой яркие узоры в безоблачном голубом небе. При всем своем модном великолепии Париж не мог сравниться с дивным майским утром в Голландии. Ее переполняло чувство глубокого удовлетворения. Если поторопиться, она как раз успеет прополоть эту последнюю клумбу перед тем, как уложить сынишку спать.

Малыш Винсент подошел к ней, стиснув в кулачках по охапке прутиков. Йо опустилась на пятки и разжала одну его ладошку. Насекомых там не было. Когда она потянулась к другой руке, сын дернулся и сунул веточку в рот. Йо замерла. Ей стало страшно, что он сейчас подавится. Как по сигналу малыш выплюнул веточку и нагнулся за следующей. Выдохнув, Йо погладила его светлые кудри и окинула взглядом сад. Чем еще он мог тут поживиться? Она не знала даже азов сельской жизни.

Как и азов управления пансионом и воспитания сына в одиночку.

И вдовьей жизни.

Резко выпрямившись, она попыталась сдержать слезы.

Она никогда не свыкнется с тем, что Тео нет.

– Так я и знала, что найду тебя здесь, моя селянка! – раздался знакомый насмешливый голос. С благодарностью обернувшись на приветствие, Йо увидела Анну, которая бодро входила в сад с кухни. Она держала Саскию; та посасывала пальцы, уютно устроившись на материнском бедре.

Йо украдкой вытерла глаза.

– Как раз вовремя! С тобой мне в этом мире уже не так одиноко.

Она улыбнулась дорогой подруге. Анна взяла за правило заходить в гости каждый день ровно в час, словно по расписанию. Йо встала и вытерла руки о передник.

– Представляешь, малыш Винсент жует ветки.

– Ну и нравы у вас, городских! – с притворной строгостью сказала Анна. – Слава Богу, я живу рядом и могу его спасти. – С легким вздохом усталости она спустила дочь на землю. – Хотя Саския с каждой минутой становится все тяжелее. – Проследив взглядом за девочкой, которая неуклюже потопала к малышу Винсенту, она оправила платье, показав округлившийся живот. – К концу лета я уже не смогу ее таскать.

– Еще один ребенок?! Поздравляю! – Йо обняла Анну, чтобы украдкой спрятать лицо. Анна явно собиралась завести целую ораву детей, тогда как Йо с трудом справлялась с одним.

– Когда ты рядом, я будто возвращаюсь в старые добрые времена. Иногда я забываю, что Тео нет. – Голос Анны, уткнувшейся в плечо Йо, звучал глухо. Отстранившись, подруга неожиданно смахнула слезу.

– Здесь ты моя семья, Анна.

Никто из родственников еще ни разу не навестил ее. И только Вил имела на то основания. Похороны Тео так сильно потрясли ее, что свекровь отправила бедняжку на курорт подлечить нервы.

Анна отступила. Достала из-под мышки газету и предупредила:

– Помню, ты просила меня принести это, но…

– Рецензия Яна! – Йо выхватила газету у нее из рук. – Что он написал?

Не дожидаясь ответа, она принялась листать страницы в поисках колонки арт-критика Яна Вета. Муж Анны обещал пересмотреть свое мнение о выставке работ Винсента, которую устроил Эмиль Бернар.

Все вышло из-за банального недоразумения. Страстно желая узнать, какой получилась выставка, Йо упросила Яна отправиться в Париж и увидеть все своими глазами. Ее тревожило, что, отправив Бернару шестьсот франков на расходы, она не получила ни строчки о том, как все прошло. В Париже они с Тео регулярно узнавали новости мира искусства из Le Figaro и Le Mercure de France. Но до Бюссюма парижские новости добирались удручающе медленно.

Не посоветовавшись с ней, по возвращении из Парижа Ян опубликовал колонку в газете «Амстердаммер», выступив с нелепым заявлением о том, что Бернар не воспринимает Винсента как самобытного художника и считает многие его работы незавершенными.

В возмущении Йо бросилась к Яну домой и накинулась на него. Она доказывала ему, что он в корне неправ. Напоминала, что сама присутствовала при том, как Тео подробно обсуждал с Бернаром каждую деталь первой выставки Винсента. Каким-то образом Ян умудрился неверно истолковать чувства Бернара. Ради всего святого, да тот же боготворил Винсента, называл его братом и наставником! Она требовала, чтобы Ян написал опровержение. Но тот, сохраняя каменное выражение лица, отказался, заявив, что остается при своем мнении.

Йо была вынуждена сама написать письмо в редакцию, пытаясь исправить недоразумение и цитируя высказывания самого Бернара о работах Винсента.

А потом Анна сообщила ей, что Ян сочинил ответ.

С бешено стучащим сердцем Йо пробежала глазами статью. Да, это был выпад – но не против мнения Бернара, а против ее собственного. От намеков Яна на «некомпетентных лиц, плохо разбирающихся в художественной критике», ее щеки запылали. Он утверждал, что «замысел художника не следует путать с тем, чего ему действительно удалось достичь». Критическая статья заканчивалась саркастичным ударом под дых: «Жаль, что господину В. пришлось искать поддержки у человека, который и так слепо поклоняется Винсенту». Уязвленная, Йо медленно перечитала предложение. Ян насмехался над ней.

Она подняла глаза на Анну.

– Твой муж меня критикует.

– Нет… То есть да, но… – та положила руку ей на плечо. – Слушай, не пойми превратно. Ян просто считает, что твои взгляды чересчур… восторженны.

Йо охватило чувство вины. Она думала, что поступает правильно, исправляя написанное Яном. Но вместо этого лишь разозлила его. Она корила себя. Тео был бы так рад увидеть имя Винсента в общественной газете!

В левом виске застучало. Она мягко помассировала его.

– Восторженны?

– Скорее, слишком эмоциональны. Или чересчур снисходительны. – Анна сжала ее руку. – Этого следовало ожидать! Ты пережила страшный удар. Я не раз напоминала Яну, что потеря мужа в нашем возрасте может выбить из колеи кого угодно. Не волнуйся, о тебе уже все забыли.

Но Йо не могла отделаться от мысли, что речь должна была идти не о ней. Ей было важно донести правду о творчестве Винсента. Тяжело вздохнув, она внимательно перечитала рецензию.

– «На выставке Бернара не было продано ни одной работы»?

– Ну, бедный Винсент и при жизни ничего не продал, так ведь? – в напевном голосе Анны прозвучала нотка жалости. Она повернулась к детям, а Йо прикусила язык.

Неужели за Винсентом закрепилась репутация художника, чьи работы невозможно продать? Газетные статьи о его самоубийстве, а потом и смерти Тео открыто этого не утверждали. Но они подогревали мнение, что Винсент был всего лишь очередным неудачником, который подавал надежды, но умер слишком рано, чтобы раскрыть свой потенциал. И все же Бернар вложил столько труда в организацию этой выставки. Он верил в Винсента. И Альбер Орье писал в Le Mercure de France прекрасные рецензии на работы Винсента. Так зачем же критиковать ее за то, что она выступает в его защиту? Она сложила газету. Йо, возможно, и не понимала, почему ее осуждают, но могла хотя бы попытаться объяснить лучшей подруге, почему творчество Винсента заслуживает признания.

Анна подняла ее сынишку на руки и начала щекотать его.

– Я продала, – твердо сказала Йо. – Рисунок в брюссельском Музее современного искусства. За двести франков.

Она почувствовала удовлетворение. Ее оценка сработала. Она просила директора Мауса оценить рисунки в диапазоне от ста до четырехсот франков.

Малыш Винсент взвизгнул. Возясь с ним, Анна глянула в сторону Йо.

– Не ты, Йо. Это музей продал.

Йо удержалась от ответной реплики. На самом деле, это она продала рисунок. Именно ей принадлежали права на него, именно она установила цену, а потом какой-то знаток искусства купил его на ее условиях. Она не станет рассказывать Анне, что узнала о продаже странным образом. Письмо от папаши Танги пришло раньше записки от директора Мауса. Танги обвинял ее в том, что, согласившись на эту сделку, она «украла» его комиссионные.

Еще больше ее смутило, когда с предложением приобрести работы Винсента к директору Маусу обратился художник Поль Синьяк. Три картины за пятьсот франков или четыре за восемьсот. Все полотна хранились у Танги.

Предложение было сделано без ее ведома.

Это сбивало с толку.

С одной стороны, Синьяк был хорошим другом Винсента и, несомненно, будучи ему предан, пытался таким образом продать картины и упрочить память о нем. Но с другой – работы, хранившиеся у Танги, теперь были частью наследства малыша Винсента. Разве Синьяк не должен был сперва спросить ее? Или хотя бы Танги? И как они установили цены? Неужели у Синьяка с Танги уже были какие-то договоренности?

Теперь она несла прямую ответственность за наследство сына. Тео рассчитывал, что она не только сохранит его, но, даст Бог, и приумножит его ценность.

Она не предполагала, что жизнь вдали от Парижа так осложнит надзор за происходящим.

Зато она точно знала, что совершала ошибки по незнанию. Тео никогда не обсуждал с ней ни свои договоренности с другими дилерами, ни то, как «Буссо» ведет дела с художниками и покупателями. Она наивно полагала, что покупка картины сродни покупке буханки хлеба – это простой обмен товара на деньги. Прежде чем ответить на обвинения Танги, она написала директору Маусу с вопросом, должна ли она комиссионные кому-то еще, но он ответил отрицательно и приложил к письму экземпляр последнего номера журнала «Группы двадцати» «Современное искусство. Критический обзор искусства и литературы» с закладкой на хвалебной статье о творчестве Винсента.

Йо не могла взять в толк, почему папаша Танги – друг Тео и Винсента – так злится из-за чужой продажи, в то время как Октав Маус, почти незнакомец, проявил такую щедрость. Она чувствовала себя не в своей тарелке. Тео постоянно жаловался, что в работе арт-дилера много политики, но никогда не объяснял, как ему удавалось лавировать между противоборствующими сторонами.

– Вижу, ты расстроена, – сказала Анна. – Не обращай внимания на эту рецензию! Я знаю, ты всем сердцем любила Тео и жаждешь продолжить его дело, но тебе совершенно не обязательно при этом выглядеть глупо. У тебя теперь есть пансион, который нужно содержать! И насколько я могу судить, он станет лучшим в Бюссюме!

Ее охватила усталость. Анна так ничего и не поняла. Если Йо и выглядела глупо, то не по своей вине. Ее намеренно держали в неведении.

Ее продажа не была случайностью.

– Анна, все не так просто. Идея музейной выставки возникла у Мауса именно благодаря интересу, который я пробудила к рисункам Винсента на осенней выставке «Двадцатки». Эта группа гордится своей ролью защитников новейшего искусства. Графика Винсента создала для них ажиотаж.

– Не понимаю…

– Работы Винсента выставили «Двадцатку» в выгодном свете. Рисунки, которые я им послала, отражают срез именно того современного искусства, которое они хотят представлять. Я помогла им – теперь они хотят помочь мне. Это взаимность.

– Но дело не в тебе, дорогая. Ян мне все объяснил. Это чистая коммерция. – Анна с сочувствием склонила голову. – Тебе не стоит этим заниматься. К тому же эта продажа наверняка вызвана сентиментальными мотивами. Работы Винсента вульгарны. Ян так говорит. Его могли терпеть в среде художников. Но не в мире коллекционеров.

– Вульгарны? – Тео ненавидел это слово. Сердце Йо снова заколотилось. – Художники не терпели Винсента, Анна. Он был известен среди них. Многие им восхищались. Я просто хочу, чтобы другие тоже его оценили.

– Ты?

– Я знакомлю респектабельных людей с искусством Винсента.

– Ты говоришь загадками.

– Я попросила директора Мауса включить в выставку «Двадцатки» две картины, которые я подарила доктору ван Эдену.

– Фредерику ван Эдену? Нашему соседу?

Йо кивнула.

– Он был так добр, помогал мне ухаживать за Тео, так что я решила подарить ему картину «Сеятель» и рисунок тушью с деревенской дорогой, обрамленной деревьями. Вообще-то, дорога перед этим домом напомнила мне тот рисунок.

Анна прикусила губу.

Йо с воодушевлением продолжала:

– Доктор ван Эден одолжил их для музейной выставки. Я надеюсь, когда люди прочтут в каталоге, что владелец картины – известный врач, они присмотрятся к работам Винсента повнимательнее. – Йо не смогла сдержать довольной улыбки. Эта мысль родилась сама собой – легко и естественно, как весенний цветок.

– Ты хочешь сказать, что наличие работ Винсента в собрании частного коллекционера сделает их более привлекательными? – с сомнением уточнила Анна. Она разняла малыша Винсента и Саскию, ссорившихся из-за веточки, затем повернулась к Йо, и в ее глазах вспыхнул новый огонек. – Как это бывает у детей, когда они хотят игрушку только потому, что она у другого.

Йо с облегчением обняла Анну за плечи.

– Именно!

Анна высвободилась.

– Но ты же подарила доктору картины, Йо. Разве это честно – называть его теперь коллекционером?

Йо покачала головой, вспоминая свой последний разговор с доктором.

– Почему нет? Он был привязан к Тео и очень старался ему помочь. Он успел получить представление о преданности Тео брату до того, как тот… окончательно запутался. – Йо сглотнула, отгоняя последний образ искаженного гневом лица мужа, и продолжила: – Я хотела как-то выказать доктору свою благодарность. К тому же мне приятно думать, что работы Винсента находятся у тех, кто их любит. И он не единственный.

Поведя плечом, она начала припоминать:

– Октаву Маусу я подарила прекрасную картину с рыбацкими лодками, написанную Винсентом в Сент-Мари-де-ла-Мер. А еще отправила ему портрет Эжена Боша, чтобы он ему передал. Месье Бош очень ценил Винсента. Он специально приехал в брюссельский музей на выставку и спросил директора о своем портрете. Маус пообещал разыскать месье Боша в Париже и вручить ему работу. – Йо улыбнулась своим мыслям. Худощавый поэт наверняка будет хранить портрет как зеницу ока. Именно такой коллекционер и нужен работам Винсента.

– Кто бы ни внушал тебе эти идеи – он неправ. Похоже, ты по частям раздаешь наследство малыша Винсента.

– Вовсе нет. Эти подарки принесут плоды в долгосрочной перспективе. Каждый из новых владельцев согласился предоставлять картины для выставок, если я их попрошу.

– Тогда это уже не совсем подарки, так? Ты что, будешь забирать подаренное?

– Это подарки. Частные коллекционеры теперь полноправные владельцы картин. Я думаю, точнее будет сказать, что эти дары – мои вложения в будущее. Я рассчитываю, что частные коллекционеры повысят спрос на работы Винсента.

– Ян был прав. Ты на самом деле одна из величайших его поклонниц.

– Анна!

– А для меня это комплимент! Тео гордился бы тобой. Конечно, если бы был здесь…

– Будь он рядом, все сложилось бы иначе… – Йо сглотнула комок в горле. Откуда взялась эта ее пламенная речь о коллекционерах? Порой она сама себя не узнавала. Ее охватило раскаяние. Бедной Анне пришлось выслушать все ее тирады. – Прости, дорогая. Видишь ли… теперь все зависит от меня. Я не могу позволить, чтобы наследство малыша Винсента осталось просто грудой памятных безделушек. Вот и все.

Анна выхватила газету у нее из рук и с силой скомкала ее.

– Как любят говорить у нас в Голландии – «торчащий гвоздь забивают первым». Я не хочу, чтобы ты страдала.

Не успела Йо открыть рот, как инстинктивно отпрянула от внезапных брызг – скучающая Марта выплеснула ведро мутной воды прямо на клумбу с лиловыми крокусами.

– Марта, не трать воду попусту! – одернула служанку Йо. Да и разве вода после мытья полов не должна была быть грязнее? Хозяин обещал провести водопровод и газ к приезду первых постояльцев, и каждое ведро, поднятое из колодца, было на вес золота. Не удостоив ее взглядом, служанка скрылась в доме.

– Тебе нужно быть с ней построже, – сказала Анна, покачав головой. – Не забывай, ты здесь хозяйка.

– Ты говоришь точь-в-точь как моя мать.

– Ничего, скоро всему научишься! Слуги всегда ленятся. Присматривай за Мартой повнимательнее. Когда я пришла, она просто сидела без дела… а у тебя и своей работы по горло. – Она подхватила дочь на руки. – Бедная моя Йо. Помни: все это ненадолго. Ян говорит, мемориальные выставки Винсента закончатся уже к концу года. Тебе вредно постоянно о нем напоминать. Скоро все войдет в свою колею.

С легкой улыбкой Анна быстро пересекла сад и скрылась в доме. Йо проводила ее взглядом.

Что, собственно, означало это «войдет в свою колею»?

Ближе к обеду Йо, придерживая малыша Винсента на боку, указывала на картины, прислоненные к стене.

– Вот они, – сказала она мастеру, которого порекомендовала Кухарка, – широкоплечему и неразговорчивому отделочнику Бауману.

Пока сын спал, Йо сама спустила с чердака в гостиную все тринадцать полотен. Развесить картины – последний штрих, который должен был наконец сделать пансион уютным, по-настоящему своим.

– Три сада – в мою спальню, – распорядилась она.

Устроив малыша на кровати, Йо огляделась. Эта комната в глубине дома должна была стать их тихим убежищем от будущей суеты пансиона. За окном цвели деревья – так и хотелось продлить этот сад в комнате. Она попросила Баумана повесить «Розовый персиковый сад» по центру стены напротив кровати, а «Белый сад» и «Розовый сад» – по бокам. Все три картины были написаны в Арле[11]. Легкие, воздушные мазки размывали белизну соцветий, и те, казалось, мерцали и колыхались в теплом весеннем ветерке. Йо почти физически ощущала запах прогретой земли, слышала жужжание насекомых и видела мелькание птиц, спешащих свить гнезда.

Новое начало.

Затем Йо принесла в спальню «Цветущие ветки миндаля», чтобы повесить над кроваткой сына. Как и в Париже, малыш Винсент будет засыпать под сенью миндальных ветвей, усеянных белыми бутонами, зная, что дядя благословил его рождение.

Картины «Пьета (по Делакруа)» и «Вечерние часы» она поставила напротив окна. Склоненные головы матерей, преисполненных желания защитить своих детей, и их позы – все это словно осеняло комнату благословением. Теперь Йо не одна оберегала здесь свое чадо.

Пока Бауман замерял стены, он разрешил малышу Винсенту поиграть с веревкой для развески картин, и Йо воспользовалась моментом, чтобы принести последний холст – «Грушевое деревце в цвету», еще одно из любимых полотен Тео. Эта нежная работа должна была висеть в алькове ее гардеробной.

Отойдя подальше от размахивающего молотком мастера, Йо села на край кровати, усадила сына к себе на колени и поправила мягкое голубое одеяло, которым они с Тео укрывались в Париже. Она оглядела комнату.

– Ну вот, уже не так одиноко, правда? – тихо сказала она.

– Так точно, меврау, – участливо отозвался мастер.

Вернувшись в гостиную, Йо взяла «Едоков картофеля», чтобы повесить над камином. Ей вспомнилось, как дрогнул голос Тео, когда он впервые показал ей это полотно и сказал: «Я слышу, как стучат их деревянные башмаки».

Позади нее Бауман кашлянул.

– А мне эта нравится, – он указал молотком на картину.

Они вместе остановились перед холстом. За столом сидели пять членов семьи, собравшиеся за скромным ужином: вареная картошка да кружка чая. Усталые глаза, поношенная одежда. Зажженная лампа указывала на поздний час. Сперва из-за приглушенной гаммы серых и коричневых тонов семейный портрет казался блеклым, но, приглядевшись, можно было заметить, как притаившиеся в тенях пятна красного, зеленого, синего и желтого искусно обогащают эту сдержанную палитру.

– Простые труженики, – сказала Йо.

– Люди с достоинством, – поправил мастер.

Пока Бауман выравнивал картину, Йо поставила «Ирисы в вазе» справа от нее, а «Жатву» водрузила на большой буфет напротив. «Бульвар Клиши» она прислонила к косяку двери в столовую. Даже теперь, еще до развески, пурпур ирисов связывал воедино голубые тона сельского пейзажа и городского вида.

Оставив позади равномерные удары молотка, Йо отнесла «Фонтан в саду больницы Сен-Поль» в прихожую. Она была почти рада, что «Двадцатка» вернула ей этот рисунок непроданным. Винсент запечатлел на нем фонтан в лечебнице городка Сен-Реми-де-Прованс. Она хотела повесить его рядом с другой работой, выполненной тушью, – «Садом лечебницы», созданным во время пребывания Винсента в больнице Арля.

Монохромный рисунок с фонтаном дышал умиротворением, прекрасно сочетаясь с более детальным эскизом цветущего сада с его пышными клумбами и дорожками. Вместе они смотрелись идеально. Оба несли покой и были выполнены с безупречным мастерством. Их безмятежность опровергала репутацию Винсента как человека вспыльчивого и неуравновешенного. А их соседство наглядно демонстрировало всю многогранность его таланта. На рисунке фонтана Винсент соскоблил часть туши, и бумага в этом месте ярко бликовала, изображая струю воды. Что же до садовой сцены, Йо в ней всегда восхищала ее скрытая игривость. Она вспомнила, как разглядела несколько человеческих фигурок, намеченных легкими линиями, и едва заметную подпись, которую Ван Гог хитро спрятал на лейке. Радость согревала ее изнутри. Теперь, едва переступив порог, гости сразу же увидят, как стремительно росло мастерство Винсента.

Тео пришел бы в восторг от такого соседства. В этом она не сомневалась.

И лишь много позже она осознала, что обе работы объединяла одна тема – заточение.