В экипаже мы с мистером Руфусом ощущаем неловкость. Или, вернее, мне неловко рядом с ним. Мне хочется рассказать ему, что я сделала, что я заговорила с тетушкой Мод. Но я не должна этого делать.

Еще я начала тревожиться из-за Билла. Вдруг он уже выздоровел, проснулся и не обнаружил меня рядом? Он изобьет меня до полусмерти, стоит мне только вернуться. И что с Оливером? «Подменышем». Жив ли он еще? А если жив, как мне избавить его от грозящей опасности?

Беседы с тетушкой Мод заставляют меня волноваться и нервничать. А когда я начинаю нервничать, то думаю обо всех вещах (сразу обо всех!), которые могут пойти не так, обо всех совершенных прежде ошибках. Это словно зыбучие пески – чем больше ты барахтаешься, тем хуже становится и тем глубже ты увязаешь…

– Пенни за твои мысли…

Мистер Руфус смотрит на меня с тревогой, и остается только догадываться, как давно он так за мной наблюдает. Он придвигается ко мне, приглаживает рукой волосы, выправляет из-под себя фалды сюртука и протягивает свои теплые руки к моим холодным ладоням.

– В чем дело. Нэнси? Ты выглядишь так, словно увидела привидение.

Возникает желание ответить, что если я и видела привидение, то это был мой собственный дух! Но я не могу. Я не могу сказать ничего. Боюсь, что, открыв рот, расскажу все. То есть совсем все.

– Нэнси? – снова тихо спрашивает мистер Руфус.

Прикусив губу, я смотрю в окно. В ночи мелькают размытые очертания, откуда-то издалека доносятся приглушенные крики. Экипаж подо мной раскачивается, грохочет, а мягкий свет газовых фонарей, мелькающих мимо, то и дело выхватывает из темноты лицо мистера Руфуса: в эти моменты он выглядит величественно. Темнота. Потом свет. Потом снова темнота. Думаю, это похоже на мою жизнь. Когда его нет рядом – для меня вокруг тьма. Когда он рядом – это свет. Но я понимаю, что, стоит мне посмотреть на него, заглянуть в его нежные добрые глаза, и мне конец.

Я вспоминаю об Оливере, его трогательных острых плечиках, о его доброте и душевной мягкости. Я уже говорила вам, что свернута плотно, как катушка ниток, и если потянуть за ниточку, то начну распускаться. Про себя я думаю, что это уже началось. Я распускаюсь…

– Нэнси…

Мистер Руфус касается моего лица, поворачивает его к себе, к своим темным глазам и их внутреннему сиянию, сиянию добра. А может быть, и любви? И мне приходится заглянуть в его глаза.

Разрази меня гром, но я больше не могу отвести от него взгляд!

И вот я уже плачу. Всхлипываю в его объятиях.

Он целует мое лицо, собирая губами слезы.

– Тише, тише, – шепчет он, словно ребенку.

Он не спрашивает, почему я плачу. Вообще не задает вопросов. Ни в тот момент, ни позднее, когда мы лежим в постели, прижавшись друг к другу. Ни даже тогда, когда он, проснувшись среди ночи, замечает, что я не могу уснуть, прижимает меня к себе, и я прячу голову ему под подбородок.

– Нэнси, Нэнси, – бормочет он. – Что мне с тобой делать?

– Пожалуйста, расскажи историю, – шепчу я.

– Историю?

– Что было дальше с теми лисятами?

– А… Это в тебе заговорила мать, желающая знать…

– Мать? Я не мать…

– Знаю, Нэнси. Но если бы… Если бы ты была… Я думаю, ты станешь прекрасной матерью. Ты очень заботливая.

– Да неужели? – спрашиваю я с сарказмом.

– Почему ты никогда не можешь вежливо принять комплимент? – задумчиво спрашивает он, убирая волосы с моего лба. – Знаешь, что я думаю? – продолжает он, когда я не отвечаю.

Я мотаю головой.

– Думаю, это потому, что никто прежде не говорил тебе комплиментов и ты не знаешь, как на них отвечать. Я прав?

– Наверное, сэр. Вы ведь и в остальном обычно правы, не так ли?

– Не льсти мне, Нэнси.

– Вовсе нет, сэр. Я просто говорю правду.

– Это так?

– Мистер Руфус? – я смотрю в его темные глаза.

– Да, Нэнси?

– Лисята. Что было с ними дальше?

– Тебе не захочется этого знать, – качает головой он.

– Почему? Все плохо?

– Можно сказать и так. У них не было шанса выжить. Не было ни матери, ни отца. Они родились не в том месте и не в то время, – говорит он, и я про себя думаю, что то же самое можно сказать и обо мне самой.

– Понятно, – говорю я.

Мистер Руфус смотрит на меня в темноте.

– Как ты обычно засыпаешь снова, когда проснешься ночью? – спрашивает он.

– Я не засыпаю.

Тогда он наклоняется надо мной и нежно целует в губы. И – Господи спаси! – я отвечаю.

– Вот… Это один из способов снова уснуть, – шепчет он, и его губы начинают опускаться по моей шее.

Есть мужчины, которые много болтают, но по сути почти ничего не делают, а есть мужчины, который говорят очень мало, но добиваются многого. Этот мужчина, чья голова сейчас между моих бедер, полагаю, относится к последним.

* * *

Утром я просыпаюсь раньше мистера Руфуса. Повернув голову на подушке, я разглядываю его. Он погружен в глубокий сон – глаза закрыты, грудь мерно поднимается и опускается. Я никогда не слышала, чтобы он храпел, – по-моему, он слишком красив для этого.

Я позволяю себе немного полежать, размышляя о лисятах и о том, как они похожи на меня. Ни матери, ни отца. Родились не в том месте и не в то время. Неужели мистер Руфус имеет в виду, что я могла бы быть кем-то другим, если бы все обернулось иначе? Может быть, я могла бы оказаться знатной леди? Насколько иной была бы тогда моя жизнь! Хотя тогда у меня не было бы столько свободы. Разве не так? Значит, есть и что-то хорошее в том, что я такая, какая есть. Верно?

Я вылезаю из-под одеяла, свешиваю ноги с кровати, но мистер Руфус даже не пошевелился во сне. Мне нужно вернуться к Биллу.

Отыскав свою одежду, я поспешно одеваюсь и бросаю последний взгляд на мужчину в кровати. Он такой теплый и уютный и так расслабленно лежит, закинув руку на взъерошенные волосы, что мне, по правде говоря, не хочется от него уходить. Но я должна!

Я выскальзываю за дверь и торопливо бегу по коридору.