Вывод мне следовало сделать следующий: Билл возвращается домой.

Потому что вскоре посреди ночи он вытаскивает меня из кровати, сорвав покрывало.

– Где ты был? – бормочу я, еще не совсем проснувшись. – С тобой все в порядке? Что с Оливером?

Последний вопрос я задаю, вспомнив, несмотря на туман в голове, что я не должна ничего об этом знать. Откинув со лба волосы, я обхватываю себя руками, чтобы согреться.

– Нет времени болтать. Нужно уходить, Нэнс, – говорит мне Билл, бродя по комнате.

Он сгребает с каминной полки все, что на ней стоит, включая маленький медный кувшинчик, в большой чемодан, потом оборачивается на дверь с таким видом, будто в нее вот-вот войдет сама Смерть. В отсветах догорающего в камине пламени его лицо кажется изможденным, глаза глубоко запали, словно он уже много дней ничего не ел и много ночей не пил ни капли.

– Давай! Шевелись, женщина! – рявкает он, гневно смотря на меня.

– Билл, что случилось? – снова спрашиваю я, подойдя к нему. – С тобой все хорошо?

– Уж кровью-то не истекаю, – фыркает он. – Но времени на разговоры у нас нет. Нужно уходить.

Я имею лишь смутное представление, куда мы можем отправиться в такой глухой ночной час, но предпочитаю не перечить. Одевшись, я первым делом нахожу пессарий и кладу его в карман рубашки. Это мое самое ценное имущество. Если не считать, конечно, колье с аметистом. Но его я домой не принесла – спрятала в укромном месте в Мейфэре…

– Посуду оставь, – командует Билл, увидев меня на кухне, и обрывает мои размышления, которые посвящены вовсе не тому, о чем он думает. – У нас на это нет времени, да и громоздкая она…

– Хорошо. Значит, беру только одежду? – я смотрю на него.

Он выглядит не так внушительно, как обычно. Словно произошедшее, что бы это ни было, лишило его сил.

– Билл? – нежно произношу, подходя поближе.

Но он отталкивает меня.

– Потом. Сейчас мне что-то не очень хорошо.

* * *

В конце концов мы оказываемся не так уж и далеко от прежнего жилища, но это место несравнимо со старым. Я уже бывала здесь раньше, но всего пару раз, когда нам приходилось срочно покидать наш дом ради безопасности. Но о тех временах лучше не вспоминать. Короче говоря, это скверная и плохо обставленная тесная каморка. Освещается она только через маленькое окошко в пологой крыше, которое выходит в узкий и грязный переулок. Картину дополняет полное отсутствие удобств и даже постельного белья. А еще здесь холодно, как у ведьмы в заднице.

Мы поднимаемся в темноте по лестнице. Билл, волокущий за собой чемодан, толкает дверь, входит и осматривается с безумным видом. Думаю, он опасается, что в его отсутствие здесь мог поселиться кто-то другой. Но, достав из кармана свечу и осветив комнату, он убеждается, что, кроме нас, здесь никого нет, закрывает дверь и поспешно запирает ее на засов.

Тем временем я нахожу растопку и принимаюсь разводить огонь. Покончив с этим, я оборачиваюсь к Биллу – он лежит на кровати, словно потеряв сознание от изнеможения. Но нет, он просто спит. Я укрываю его единственным имеющимся здесь ветхим одеялом, а мне самой уже нет смысла даже и пытаться уснуть.

Я сижу перед камином и думаю о том, что скоро нужно идти к тетушке Мод с результатами моих наблюдений за мистером Руфусом, а еще что мне нужно найти еды для Билла, несмотря на отсутствие денег. (Деньги, впрочем, у меня есть, но они мои, и я не хочу с ними расставаться.) А еще думаю о том, как сильно мне нужны – просто необходимы – вести об Оливере. Но тут нужно действовать осторожно – Билл уже ревнует. Он знает, что я испытываю чувства к мальчишке. Только дурак не заметил бы этого.

К тому времени, когда комнату заполняет серый утренний свет, я понимаю, что Биллу плохо. Ночью он вскрикивал во сне, что-то бормотал в бреду. Билл то метался от жара и потел так, что капельки собирались в ложбинке над ключицей, то начинал дрожать от холода и звать кого-то. А когда я пыталась его успокоить, он отталкивал меня и кричал: «Руки прочь! Руки прочь!» На мои вопросы он не отвечал.

Едва наступает день, я отправляюсь к Фейгину, но тот неуловим: его нет ни там, где он бывает обычно, ни в другом жилище, ни в «Калеках». А Барни, хоть и на месте, на мои вопросы не отвечает. Никого из ребят – ни Плута, ни Чарли – я тоже не могу отыскать, и тогда мне приходит в голову, что они все решили на время затаиться, не зная, чего ожидать. Понимаете, они не знают, что я уже отыскала Оливера, и никому из них, кроме Плута, недостает смелости рассказать мне, что известно им самим. О Оливер!

Но в первую очередь я обязана позаботиться о Билле. Ему нужна еда. На обратном пути после поисков Фейги я заглядываю к старой Матушке Хаббард и вежливо спрашиваю, не может ли она дать мне что-нибудь съестного, записав на наш счет, но та достает исчерканную грифельную табличку из-под груды других и сует ее мне под нос.

– Вот, гляди. Это все долги мистера Сайкса, – говорит она. – Видишь, как их много? Мне уже записывать некуда! Понимаешь, что это значит, милочка?

Она полна сарказма – я ей вовсе не мила и никогда милой не была. Она меня терпит. И терпит только из-за Билла.

«Ладно, – думаю я. – Голод не тетка». Отвернувшись к стене, я роюсь в кармане рубашки и поворачиваюсь обратно с хрустящей банкнотой в руке. Глаза Матушки Хаббард расширяются от удивления.

– Ого! – она упирает ладони в свои обширные ляжки. – Это твое или чье-то еще? Где ты это добыла, девочка?

– Не ваше дело, – отвечаю я. – А теперь можно мне бараньих голов?

Она берет у меня банкноту и с недовольным видом приносит исходящее паром блюдо.

– Сдачи у меня нет, – говорит она.

Я знаю, что она врет. Потому что сдача у нее есть. Но не хочу тратить время на споры.

– Тогда зачтите в счет того, что Билл должен. Только при мне, – говорю я и наблюдаю, как она ладонью стирает часть цифр.

– Вот, – произносит она уже более теплым тоном. – А теперь поспеши, пока все не остыло.

Дома я пытаюсь накормить Билла. Отчасти у меня это получается. Он съедает несколько кусков, но потом отталкивает тарелку, едва не опрокинув ее на себя, и снова падает на кровать. Он снова уходит туда, где я не могу до него достучаться.

Он весь горит, и от него плохо пахнет. Я развожу огонь, снимаю с Билла все, что могу, и обмываю тело влажной губкой. Я укрываю его большим грязным белым пальто, а сверху еще одеялом, и вскоре Билл начинает снова тяжело дышать ртом, потому что нос у него заложен. Мне пора идти.

* * *

По пути кто-то окликает меня по имени.

– Нэнси? Нэнс!

Я останавливаюсь и смотрю на другую сторону улицы, полную возчиков, хлещущих лошадей, и разносчиков, везущих на тележках картошку. При этом стараюсь не встретиться взглядом с сидящей на углу нищенкой с усохшей ногой и увертываюсь от комьев грязи, летящих из-под колес.

С другой стороны улицы на меня смотрит Плут. Кепка глубоко надвинута на лоб, руки во вместительных карманах и совершенно отчаявшийся вид.

– Что? – кричу я.

Прежде чем я успеваю придумать, как от него отделаться, он бросается через дорогу, едва не угодив под телегу с углем, не обращая внимания на гневные крики возчика.

– Привет! – запыхавшись произносит Плут, появляясь передо мной.

Я невольно улыбаюсь.

– Что тебе? – спрашиваю я снова. – Я спешу, дружок.

Он удрученно смотрит на меня.

– Что случилось? – спрашиваю я уже не так резко.

– Старый козел совсем спятил, – говорит он.

– И?..

– Ты не могла бы… – он отводит взгляд.

– Я «не могла бы» что? Говори давай, Плут.

– Одолжить мне поцелуй и дать монетку, – лукаво произносит он, неожиданно улыбнувшись.

Понимаете, мы с ним в этом похожи. Он почти никогда не унывает.

– Иди сюда, – улыбаюсь я в ответ.

Я притягиваю Плута к себе и целую в щеку, от чего он краснеет, а прохожие вокруг тоже начинают улыбаться.

– Осторожнее, сынок! – говорит один из них. – Она на тебя глаз положила!

Сунув руку в рубашку, я достаю монету и отдаю Плуту.

– Держи.

Это больше, чем я дала бы в обычный день, но сегодня меня тянет творить добро. Плут удивленно вскидывает брови. Совсем как я, если меня застать врасплох.

– Спасибо, Нэнс!

На его лице написано облегчение, и я задумываюсь: какие проблемы у него возникли с Фейгином на этот раз?

– Есть одна просьба, – добавляю я, вдруг кое-что вспомнив. – Ты не мог бы присмотреть за Биллом вместо меня? Он совсем плох.

Плут кивает и ждет, словно хочет сказать мне еще что-то. Но, как я уже говорила, мне пора.

– Надо бежать, – говорю я, посылаю ему воздушный поцелуй и разворачиваюсь.

– Будь осторожна, Нэнс, – кричит он мне вслед.

Уже на полпути я вспоминаю, что должна была спросить об Оливере! Вот почему Плут так терпеливо ждал! Я должна была спросить об Оливере, а теперь он будет удивляться, что я этого не сделала.

Боже! Вот уже два человека в моей жизни, о которых я чуть не забыла! Да что со мной такое?!

Когда мы с Плутом были еще маленькими, мы иногда любили пошалить. Однажды, вскоре после его появления, когда я еще не добилась особых успехов в работе и иногда нам приходилось ложиться спать голодными, а Фейги спускал меня с лестницы, крича, что я праздна и ленива, с чем я была вовсе не согласна… Впрочем, это я отвлекаюсь. Однажды я взяла Плута с собой. Фейги предупреждал меня, чтобы я обращалась с ним осторожно, а ему советовал слушаться меня, пока мы не изучим повадки друг друга и я не пойму, с чем он справляется хорошо, а с чем нет.

Мы шли вместе быстрым шагом. Понимаете, неспешно прохаживаться не имеет смысла. Это только навлекает подозрения. В общем, мы походили на двух мальчишек, у которых есть цель или какое-то поручение. Плут был одет как обычный уличный бродяжка, но из-за ветра и мороза постоянно жаловался на холод. Фейги ничего не мог предложить ему из одежды, кроме одного из собственных пальто, в котором Плут утонул бы.

– Так стащи пальто, – сказала я наконец, устав от его нытья.

– Лады! Так и сделаю! – заявил он и остановился у лавки, торговавшей одеждой, где снаружи на крючках были развешены разнообразные пальто и куртки. – Приготовься сделать ноги, – шепотом добавил он.

Сунув руки в карманы и чуть откинувшись назад, я ждала, что будет дальше. Господин респектабельного вида, очень тучный, в модном галстуке и фраке, стоял у вешалки, что ближе ко входу, и рассматривал куртки, снимая их с крючков и прикидывая размер. Вдруг куртка исчезла у него из рук, а сам он потерял равновесие и упал. Обернувшись, я увидела Плута, убегающего прочь с целой гирляндой курток, волочащихся за ним. Они все были связаны бечевкой как раз для того, чтобы такие, как Плут, не могли их стащить. Однако джентльмен упал ничком прямо на куртку, которую держал в руках, и под его основательным весом бечевка лопнула. Плут помчался вперед, волоча за собой добычу. Только вся она ему не досталась: куртки начали расхватывать прохожие, а лавочнику, выбежавшему наружу, только и оставалось, что смотреть, как исчезает его товар.

– Держи вора! Держи вора! – орал он, размахивая руками.

А где в тот момент была я? Я помогла джентльмену встать, расспрашивая его о самочувствии и одновременно запуская руку в его карман и выуживая оттуда носовой платок. Отряхивая его, приговаривала, что нынешней молодежи совсем нельзя доверять. Нет, сэр, совсем нельзя доверять!

Вот так в свой первый день «работы» Плут и заполучил то самое пальто до пят с подвернутыми несколько раз рукавами. А еще он стащил где-то кепку. У него была привычка, гуляя со мной по улицам, срывать кепки с голов мальчишек поменьше и закидывать их куда-нибудь подальше забавы ради. И проворачивал он это с такой ловкостью, что, когда малыш оборачивался, Плут смотрел на него с невинным видом и говорил: «И вам доброе утро, юноша», приподнимая воображаемый головной убор.

Я думала, что буду учить его разным вещам, а на деле получилось наоборот.

Как бы мне хотелось задержаться и еще немного поболтать с Плутом, повспоминать о передрягах, в которые мы попадали в детстве, но пора было идти.

* * *

Мистер Руфус ждет меня в условленном месте. Там, где мы обычно встречаемся, возле обветшалого дома. Я сворачиваю за угол, подбирая юбки, чтобы увернуться от маленького трубочиста, черного как чертенок, пролетающего мимо меня, сверкая белками глаз, и вижу мистера Руфуса, ожидающего возле экипажа. Ему не стоится на месте. Он нетерпеливо постукивает по булыжнику тростью и оглядывается по сторонам. Он меня еще не заметил, и у меня есть возможность рассмотреть его издали.

Он красив. Я не устану это повторять. Вьющиеся коричного цвета волосы и темно-карие глаза, благородные манеры… Но самое ценное для меня в нем открылось лишь после того, как мы разделили с ним постель. Его нежность, тихая страсть, желание не только получить удовольствие, но и доставить его – вот что я в нем ценю.

Мистер Руфус замечает меня и приветственно машет рукой, а я ускоряю шаг.

– А, вот и ты, Нэнси, – говорит он спокойно, словно и не ждал меня в нетерпении, когда я, разрумянившаяся от быстрой ходьбы, приближаюсь к нему.

Его глаза мне улыбаются.

Как же я счастлива в этот момент!

Когда мы сидим в экипаже (он всегда садится напротив, думаю, чтобы видеть меня), первым делом он наклоняется ко мне и кладет ладонь на мою.

– Пожалуйста, скажи, что сможешь остаться сегодня на ночь?

– Смогу, – отвечаю я, и он снова улыбается.

* * *

Мистер Руфус сопровождает меня в дом, чтобы поприветствовать тетушку Мод. Я вежливо улыбаюсь, как немая, и приседаю в книксене.

– Мисс Титания, – говорит она, кивая, и протягивает руку племяннику. – Руфус, как я рада вас видеть.

Она спрашивает его о каких-то делах в клубе, но выглядит так, будто она делает это только из вежливости. На самом деле она вовсе не желает знать, поужинает он там или нет. Со свойственной ей прямолинейностью тетушка велит ему уходить, потому что у нас – она имеет в виду себя и меня – и так мало времени. Она не любит ходить вокруг да около. И как только мистер Руфус разворачивается и идет к выходу, она подмигивает мне с таким заговорщицким видом, что я едва не хохочу. Полагаю, ей доставляет удовольствие эта игра, которую мы ведем.

К счастью, мистер Руфус не оглядывается, когда Фоксли провожает его до дверей.

Мне неловко от своего обмана.

Но я полагаю, что поступаю правильно. Так подсказывает мне чутье.

И лучше бы моему чутью не ошибаться!

Тетушка Мод предлагает мне сесть и отсылает Фоксли за напитками и закусками. Все как обычно.

– А теперь, дитя мое, что ты можешь сказать? – спрашивает она, когда я усаживаюсь на софу. – Ты что-нибудь выяснила?

Я ничего не отвечаю. Покрутив пальцем в воздухе, я прикладываю его к губам.

– Фоксли? – шепотом спрашиваю я.

– О нем не беспокойся, – отмахивается она. – Я во всем ему доверяю. Ты наверняка заметила, что у меня нет ни служанки, ни компаньонки. Фоксли был со мной с самого моего детства, когда он и сам был еще почти ребенком.

– Понятно. – Так я и думала.

Тетушка Мод выжидающе смотрит на меня, постукивая унизанными кольцами пальцами по подлокотнику.

– По правде сказать, я почти ничего не узнала, – отвечаю я. – Не думаю, что вам стоит о чем-нибудь беспокоиться. Ничего тайного не происходит.

– Но как он проводит дни? Куда ходит? Что делает? – засыпает меня вопросами она.

– Ничего особенного. Обычно по утрам он ходит завтракать в заведение под названием «Конь и конюх», – тут я делаю паузу, но решаю не говорить ей о возможных ставках, пока не получу доказательства. – Однажды я видела его со стопкой газет и пером в руке. Он делал какие-то записи, но я не знаю, чем именно он был занят. А вчера он ходил на могилу матери в Б… Б… – я замолкаю, рассчитывая, что тетушка закончит за меня, что она и делает.

– Банхилл-Филдс, – говорит она. – Он ужасно любил ее, – тетушка Мод отводит взгляд, словно вспоминая золовку.

Потом мы какое-то время играем в карты. Молча. Вернее, я молчу, снова входя в роль немой. Тетушка Мод время от времени произносит фразы вроде: «Почему бы вам не зайти с червей, мисс Титания? Давайте посмотрим, что получится!»

Судя по всему, она стала чувствовать себя со мной более непринужденно. Меня это очень радует. В жизни я знала не так уж и много пожилых женщин, а большинство из тех, кого знала, вроде Матушки Хаббард, были со мной не особо обходительны. Я понимаю, что это из-за моего рода занятий. Странно, что женщины так высокомерно относятся к моей профессии. Можно было бы ожидать от них немного благодарности, разве не так? Я хочу сказать, что ведь вкалываю ради того, чтобы им жилось немного легче.

– Ты ведь знаешь историю о Титании, верно? – спрашивает тетушка Мод.

– Да, – шепотом отвечаю я. – Мистер Руфус рассказал мне, – тут я замолкаю на мгновение, не зная, хочу ли на самом деле услышать ответ на свой вопрос. – Но что стало с мальчиком, с подменышем?

– Они, Оберон и Титания, поссорились из-за него, – с легкомысленным видом отвечает тетушка Мод, скидывая карту.

– А кто такой Оберон?

– Муж Титании. Король всех фей. Оберон хотел мальчика…

– В самом деле?

– Да.

– И он его получил?

– В конце концов. Но для этого ему пришлось обмануть Титанию…

– Обмануть? Каким образом?

– Пока она спала, он дал ей зелье, и она, проснувшись, влюбилась в первого встречного, которым оказался мужчина с головой осла… – тетушка прерывает рассказ. – После этого все становится сложно, – добавляет она, глядя на свои карты.

Я кладу на стол карту, даже не глядя на нее, и тетушка Мод с довольным восклицанием бьет ее козырем.

– Пожалуйста, скажите, что же произошло с подменышем, с мальчиком? Он выжил?

– О да.

– В самом деле? – выдыхаю я.

– Да, – она пристально смотрит на меня глазами навыкате. – А в чем дело? Почему тебя интересует судьба этого мальчика?

– Это не имеет значения, – качаю головой я.

Подменыш выжил!

Я понимаю, что у этой истории, у этой пьесы есть еще продолжение, но больше ничего не хочу слышать. Может оказаться, что, как и многие вещи в моей жизни, это будет невыносимо.

Услышав шаги на крыльце, возвещающие о возвращении мистера Руфуса, я протягиваю руку через стол и, коснувшись ладони тетушки Мод, киваю в сторону двери.

– О… – произносит она с видимым разочарованием оттого, что наше время подошло к концу.

Бросив торопливый взгляд на карты, она выкладывает на стол пикового короля и выставляет в мою сторону поросший пушком подбородок. Тетушка Мод любит выигрывать!

Тут начинают бить золотые часики, и я понимаю, что все это время даже не задумывалась о том, как мне хочется заполучить одно из колец тетушки Мод. Не задумывалась ни о часах, ни о бамбино, ни о том, чтобы обшарить дом в поисках вещей, которые можно было бы стащить. И у меня даже мысли не закрадывалось о том, что следует рассказать об этом доме Биллу. Ни разу за все время визита.

Что со мной происходит?!

Фейги сказал бы, что я теряю хватку, и был бы прав.