Тем же вечером около одиннадцати я захожу к Фейгину. Я знаю, что его нет дома. Он куда-то ушел торговать и воровать, изворачиваться и жульничать. Воры никогда не ведут дел раньше полудня.

Приоткрыв створку, я слышу тихий голос. Мне известно, что Оливер должен быть один, поэтому останавливаюсь и осторожно заглядываю в приоткрывшуюся дверь. Мальчик стоит на коленях на полу. Похоже, он молится.

– Избави меня от таких поступков, – слышу я его голос. – Ниспошли мне смерть, нежели стать мне на путь таких преступлений, таких ужасных и отвратительных деяний.

Он продолжает бормотать в подобном роде, и мне становится интересно, что же его так потрясло. А потом вижу на столе «Ньюгейтский календарь»[4].

Какой дурак додумался дать восьмилетнему мальчику такую книгу? Тем более мальчику, который вот-вот должен отправиться на злодеяние? Мальчику, который должен стать подручным и соучастником грабителя? Потому что эта книга – история жизни и преступлений известных негодяев и судов над ними, полная ужасных подробностей, от которых кровь стынет в жилах: тайных убийств, трупов, спрятанных от глаз людских в глубоких ямах и колодцах, кровопролитий, от которых подкашиваются ноги и мурашки ползут по коже.

– …Прошу, избави меня, даруй помощь бедному бездомному мальчику, никогда не знавшему любви друзей или близких, – бормочет Оливер тихим дрожащим голосом. – Даруй мне помощь сейчас, когда я стою на коленях, одинокий и несчастный, среди зла и греха.

Тут он умолкает, но остается на полу, закрыв лицо ладонями.

– Что такое? Кто здесь? – дрожащим голосом вскрикивает он, услышав шелест моих юбок в дверях, тянет руку за свечкой и поднимает ее над головой.

– Это всего лишь я, – отвечаю я, входя в комнату. – Убери свет, глазам больно.

Он выполняет просьбу и смотрит на меня.

– Ты болеешь, Нэнс? – спрашивает он.

– С чего ты взял?

– Ты очень бледная.

Я сажусь в кресло и прикусываю губу.

– Господи прости! – непроизвольно срывается с языка.

– Что-то случилось? – участливо спрашивает Оливер, наклоняясь ко мне, и кладет ладошку на мою руку. – Я могу помочь? Я помогу, если смогу. Я все сделаю.

Я раскачиваюсь взад-вперед, сцепив руки и постукивая каблуками по полу. Теперь, увидев невинное лицо мальчика и услышав его смиренные мольбы, теперь, когда я рядом с ним, тяжесть того, в чем я участвую, на что сознательно обрекла Оливера, становится невыносимой. Я начинаю кричать и биться в истерике, хватая ртом воздух. О Господи, прости меня!

– Нэнси! – тревожно вскрикивает Оливер. – В чем дело?

И тогда я делаю то, что всегда делаю, когда нужно оторвать себя от мрачной обстановки и печальных мыслей. Я разражаюсь веселым смехом и хлопаю себя ладонями по коленям. И так же резко прекращаю, трясясь от холода, и кутаюсь в шаль.

Оливер встает и ворошит уголь в камине, чтобы отвлечься. Полагаю, он не знает, как реагировать и что говорить. И разве можно его в этом винить?

– Я не знаю, что на меня иногда находит, – говорю я, расправляя складки юбки. – Наверное, все дело в этой сырой и грязной комнате.

– Скорее всего, – отвечает Оливер и оборачивается ко мне. – Теперь с тобой все в порядке, Нэнс?

Я киваю в ответ.

– Оливер, милый, ты готов?

– Я должен пойти с тобой? – спрашивает он.

Его детский голос дрожит, и в свете свечи видно, как у него на шее пульсирует жилка.

Как же жаль, что я должна это сделать.

– Да, – отвечаю я. – Меня прислал Билл, и ты должен пойти со мной.

– Зачем?

– Зачем? – переспрашиваю я и поднимаю голову, отведя взгляд в последний момент перед тем, как встретиться с глазами мальчика. – Тебе же лучше будет, – небрежно говорю я.

– Я тебе не верю, – отвечает Оливер, пристально глядя на меня.

– Дело твое, – пожимаю плечами я, пытаясь рассмеяться и обратить все в шутку. – Тогда ты должен пойти со мной, потому что иначе тебе же будет хуже. Так тебе больше нравится?

Кажется, я подобрала удачные слова. Так или иначе Оливер примиряется с будущим. Потому что он отходит от камина и говорит, что готов. А я смотрю на него с прищуром, чтобы выражением лица показать, что хотя бы отчасти понимаю, что происходит в его голове.

– Тихо, – предупреждаю я и осторожно осматриваюсь.

Полагаю, что мы одни, но всегда лучше перепроверить второй раз, а то и третий. Я показываю на дверь, сообщая ему, что мы уходим.

– Ты себе ничем не поможешь, – шепчу я ему. – За тобой следят со всех сторон, и если тебе суждено когда-нибудь выбраться отсюда, то сейчас неподходящее время.

Оливер смотрит на меня со всей серьезностью. Кажется, мои слова его удивляют.

– Я очень старалась ради твоего блага, но безрезультатно. Однажды я спасла тебя от побоев и сделаю это снова. Да и сейчас я тоже на твоей стороне. Потому что те, кого прислали бы за тобой, если бы я не вызвалась, вели бы себя намного грубее. Я дала слово, что ты будешь вести себя тихо и молчать. А если нет, то ты только сделаешь хуже себе и мне, а может быть, и убьешь меня.

Я замолкаю, а Оливер продолжает серьезно смотреть мне в лицо.

Должна сказать, немного обескураживает, когда на тебя смотрит такая невинность и красота, когда на тебя смотрит мальчик с лицом ангела. Когда в твоих руках забота о жизни ребенка!

– Я уже перенесла все это ради тебя, клянусь Господом, – говорю я и поворачиваю шею, показывая синяки на ней.

Они остались после происшествия, о котором я пока не нашла в себе сил рассказать.

– Не забывай об этом. Ты ведь не хочешь, чтобы я пострадала из-за тебя еще сильнее? Если бы я могла тебе помочь, я бы это сделала, но это не в моей власти. Но они не хотят причинять тебе вреда, и что бы тебя ни заставили делать, твоей вины в этом нет. Теперь дай мне руку, – я протягиваю ладонь. – И давай поспешим.

Я задуваю свечу и веду Оливера за собой за дверь и вверх по лестнице. Наверху кто-то открывает нам дверь. В темноте я не вижу, кто это, а спрашивать даже и не хочу. Едва мы выходим, дверь закрывается.

Слава богу, экипаж еще ждет нас, и я затаскиваю Оливера внутрь за собой и задергиваю шторки. Мы тут же трогаемся – кучеру не нужны команды, и лошадь, подгоняемая хлыстом, знает, куда бежать.

Я прижимаю Оливера к себе и продолжаю держать его крошечную ладошку.

– Скажи мне, почему ты так правильно разговариваешь? – спрашиваю я, чтобы отвлечь его. – Где ты этому научился и почему стараешься говорить правильно, несмотря ни на что?

Он смотрит на меня, задумчиво нахмурив брови.

– Ну, мисс… – произносит он. – Все люди, которых я встречал, у кого есть деньги или титулы, говорят именно так. Верно ведь?

– В самом деле, – киваю я.

– Разве не разумнее разговаривать так же, как они, если я собираюсь преуспеть в жизни?

Я снова киваю.

– И понимаешь, Нэнси… – доверительно говорит он. – Думаю, моя мама была образованной, была кем-то… и я делаю это из уважения к ней.

Оливер замолкает, крепче вцепившись в мою руку.

– Мы уже почти приехали? – шепотом спрашивает он, и его пальцы цепенеют.

– Уже недалеко, – отвечаю я.

Я снова повторяю все предупреждения и слова утешения, которыми уже поделилась с ним, и вскоре мы приезжаем и выходим из экипажа на улицу.

Мальчик торопливо озирается. Возможно, он хочет закричать, но вокруг никого нет.

Улица пуста. Ветер гонит хрупкие листья вдоль сточной канавы. Вывеска над нашими головами поскрипывает, и мерцают газовые фонари. Чуть поодаль черная кошка, силуэт которой различим в свете фонаря, замирает с поднятой лапой и смотрит на нас, а потом уносится прочь.

Я заталкиваю Оливера в дом и закрываю за собой дверь.

– Сюда, – говорю я, отпуская мальчика. – Билл?

Он тут же появляется на верхней ступеньке лестницы со свечой в руке.

– О, какой удачный вечер, не правда ли? – говорит он. – Заходите!

Надо сказать, необыкновенно радушное приветствие для человека с таким характером, как у Билла.

– Бычка увел к себе Том, – добавляет Билл, освещая нам лестницу. – Он бы только мешался.

– Это верно, – отвечаю я.

– Значит, ты привела парнишку, – говорит Билл, когда мы заходим в комнату, и закрывает дверь.

Думаю, и так чертовски очевидно, что я привела парнишку, поэтому молчу.

– Он вел себя тихо?

– Как агнец.

– Приятно это слышать, – Билл мрачно смотрит на Оливера. – Ради блага этого юного создания, которое в противном случае могло бы пострадать. Подойди сюда, юноша, и я прочитаю тебе лекцию, которую тебе стоит сразу же запомнить.

Оливер за все это время не проронил ни слова. Но я стою так близко, что чувствую, как он дрожит. Он боится Билла, и его трудно в этом винить.

Билл снимает кепку, швыряет ее в угол и, взяв мальчика за плечо, усаживается перед столом, поставив Оливера перед собой.

– Так… Во-первых, ты знаешь, что это? – Билл берет в руку карманный пистолет, лежащий на столе.

– Д-да, сэр, – отвечает Оливер.

– Что ж, тогда гляди, – продолжает Билл. – Вот это – порох, вот это – пуля, а это – лоскут старой шляпы в качестве пыжа.

– Да, сэр, – снова произносит Оливер.

Билл начинает заряжать пистолет с уверенностью и точностью, на которые он, как мне казалось, совершенно не был способен. Кажется, он хочет понравиться мальчику. Оливер тем временем теребит пальцами край своей курточки.

– Теперь он заряжен, – говорит мальчику Билл, закончив дело.

– Да, я вижу, сэр, – голос Оливера снова дрожит.

– Что ж… – Билл вдруг хватает Оливера за правую руку и приставляет ствол к виску мальчика так близко, что касается его кожи, и Оливер вскрикивает, но тихо, словно мышонок.

– Билл, – предостерегающе говорю я.

– Скажешь хоть слово, когда будешь на улице вместе со мной, если только я сам не заговорю с тобой, – продолжает Билл, не обращая внимания на нас обоих, – и я разряжу его прямо в твою голову без предупреждения. Так что, если вдруг решишь вякнуть без позволения, сначала помолись.

Билл хмуро смотрит на мальчика, словно пытаясь заглянуть ему в голову.

– Насколько я знаю, тебя особо никто искать и не будет, если от тебя избавиться, – продолжает Билл. – Так что я мог бы и не брать на себя труд все это объяснять, если бы это не было ради твоего собственного блага. Понял?

– Одним словом, – говорю я Оливеру. – Если ты помешаешь ему в деле, которое он задумал, он помешает тебе рассказать об этом впоследствии, пустив пулю в голову. И он готов рискнуть отправиться за это на виселицу, потому что по своей работе он и так рискует шеей каждый месяц.

– Ха! – одобрительно восклицает Билл, опуская пистолет. – Все верно. Женщины способны выразить любую мысль в нескольких словах, если только они не злятся. Вот тогда они становятся многословны. Теперь, раз уж он так хорошо все усвоил, давайте поужинаем и прикорнем, а потом приступим.

После этого я накрываю стол скатертью и оставляю их вдвоем, чтобы сходить вниз к старой Матушке Хаббард и принести кувшин портера и блюдо бараньих голов.

Билл выпивает портер одним глотком и вгрызается в мясо, а вот у нас с Оливером совсем нет аппетита. Билл пытается развеселить нас, чтобы заставить есть, и говорит мальчику, что тому не помешает набрать вес, словно собирается отвести его на рынок на продажу. За все время ужина он, по грубым подсчетам, выругался не больше полусотни раз, что для него совсем необычно.

После этого Билл выпивает немного спиртного, разбавив его водой, и, наконец, падает на кровать, приказывая мне разбудить его в пять и грозя бесконечными карами, если я этого не сделаю.

– Да, Билл, – смиренно отвечаю я.

Он велит мне не дерзить, иначе он уложит меня на колено и отшлепает по заду. Это говорится вроде как в шутку ради Оливера, но мне кажется, что мальчик находит эту картину вовсе не такой уж веселой. Он глядит на Билла, сжав ладошки в кулаки, и я понимаю, что, будь он постарше, он бы вступился за меня.

Я расстилаю на полу матрас для Оливера и прошу его попытаться поспать, и он ложится на спину, не снимая одежды, но всякий раз, когда я гляжу на него, его глаза открыты и устремлены в потолок.

Я же в мрачных раздумьях сижу возле камина неподвижно, если не считать необходимости время от времени поворошить угли, и размышляю о том, что видит мальчик на досках потолка и где сейчас его мысли.

Может быть, он думает о матери? Или о людях, которые заботились о нем? Быть может, он раз за разом обдумывает, мог ли он где-то поступить иначе? В конце концов он засыпает. Его веки смыкаются, губы приоткрываются, а грудь поднимается и опадает, словно у воробушка. Одна из его маленьких ручек лежит на груди, и время от времени его пальцы дергаются или хватают воздух. Я невольно ожидаю, что он вскрикнет, но этого не происходит.

Мне почти хочется, чтобы он вскрикнул, чтобы я могла его утешить.

Сидя у камина, я размышляю о том, как мне помочь Оливеру. И как люди могут поступать так жестоко и подло с детьми? Как они могут после этого жить в мире с самими собой?

Около четырех, двигаясь тихо и осторожно, я расставляю чайную посуду и после этого бужу Билла.

Проснувшись, он не сразу приходит в себя. Сначала ловит меня, притягивает к себе и страстно целует.

– Билл, – бормочу я. – Здесь мальчик.

Только теперь Билл вспоминает об этом. Его лицо становится серьезным, а взгляд гаснет.

– Все будет хорошо, – шепчу я.

– Точно? – спрашивает он.

К тому времени, когда Оливер просыпается, Билл уже вовсю занят сборами. Я готовлю завтрак. На улице еще темно и дождь стучит в стекла, словно толпа желающих найти себе теплый приют. Я уже выглядывала за окно и видела небо, закрытое тучами цвета воронова крыла. Выглядело это зловеще, но я решила никому этого не говорить.

– Давай, поторопись, – ворчит Билл на мальчика, когда тот садится на матрасе. – Половина шестого! Живее, или останешься без завтрака.

Мальчик молча садится за стол, лишь бросив взгляд на меня, и я заставляю себя подмигнуть ему и погладить его по плечу, когда ставлю перед ним тарелку с тостом и кружку кофе.

Билл пьет кофе, не отрываясь от подготовки – рассовывая разные вещи по карманам пальто, висящего на спинке стула, и проверяя ящик с инструментами.

Пока он занят, я подхожу к столу и кладу перед Оливером кое-что, с чем не расставалась с тех пор, как покинула дом в Мейфэре. Кое-что, едва не прожегшее за это время дыру в моем кармане.

Глаза мальчика расширяются от удивления. Он смотрит то на эту вещь, то на меня, то снова на нее. Кажется, он ошеломлен от неожиданности.

– Апельсин, Оливер, – шепчу я. – Ты когда-нибудь ел апельсин?

Он качает головой.

Я кладу фрукт в его ладонь.

– Но как? – спрашивает он.

– А ты как думаешь?

Оливер снова бросает взгляд на меня, прикусывает губу и вонзает ноготь в кожуру. Воздух тут же наполняется ароматом апельсиновой кожицы. Даже Билл отрывается от своего занятия и принюхивается.

– Где ты его достала, Нэнс? – спрашивает он, но я в ответ только улыбаюсь.

– Давай, – говорю я Оливеру, когда вся кожура лежит кусочками на столе перед ним.

Ему не удалось снять всю кожуру одной длинной лентой, но он еще маленький, когда-нибудь научится.

– Вставь оба больших пальца в ямку сверху, – говорю я, склоняясь над ним и кладя руку на крошечное костлявое плечико, ощущая его тепло и хрупкость. – А потом осторожно разломи.

Оливер поднимает голову и смотрит на меня. У этого мальчика ангельское лицо.

Я понимаю, что он ждет ободрения, хочет совета, как лучше переносить превратности судьбы, желает научиться этому у меня – как будто я сама когда-то умела! И я улыбаюсь мальчику в ответ. Улыбаюсь так, словно мы с ним находимся далеко от этой грязной комнатушки и ему не надо никуда идти. Улыбаюсь так, словно он – мой собственный сын.

– Осторожно? – переспрашивает Оливер. – Словно это розовый бутон или что-то ценное?

– Именно, – киваю я.

Он делает, как я говорю. Делает, но сам при этом все время смотрит на меня, словно спрашивая: «Я правильно делаю?»

Разломив апельсин на две части, Оливер удивленно смотрит на половинки.

– Молодец, – говорю я. – Ни капельки сока зря не потерял.

– Что дальше, Нэнс? – спрашивает он.

Мне хочется сказать ему, что я не знаю, что я не умею предсказывать будущее и могу только надеяться, молиться и стараться поступать так, как будет лучше для него.

– Дальше еще сложнее, – говорю я, подходя поближе, чтобы показать Оливеру дольки, прижавшиеся друг к другу, словно младенцы. – Нужно большими пальцами очень осторожно их раздвинуть…

– Шевелитесь, вы двое, – ворчит Билл, подходя к нам. – У нас мало времени. Гляди, – говорит он, протягивая руку, хватает половину апельсина и, прежде чем я успеваю помешать, перекусывает ее пополам.

– Билл!

– Что? – По его подбородку стекает сок. – Вот. Открывай пошире!

Он заталкивает оставшуюся часть мне в рот. Посмотрев на Оливера, я вижу, что он поступил так же: затолкал в себя всю половинку целиком – наверное, боится, что Билл ее тоже отнимет.

На мгновение мы все умолкаем. Мы все в раю, пережевываем мякоть, смакуем сок и лопаем маленькие шарики солнечного света.

– Хорошо… – Билл, проглотив остатки мякоти, облизывает пальцы.

Я иду к ящику со своими вещами и нахожу для мальчика носовой платок. Сдержавшись, чтобы не захлопотать вокруг Оливера по-матерински, вытирая рот, я просто отдаю ему платок.

Билл в свою очередь протягивает ему большой плащ с капюшоном, который можно накинуть на плечи. Там, куда они направляются, будет холодно. Холодно, но за городом к ночи воздух наверняка будет свежий и чистый, земля – заиндевелая, а звезды – яркие. Я им почти завидую.

Билл объявляет, что он готов. Похлопав себя по боку, чтобы напомнить Оливеру о пистолете в кармане пальто, он крепко берет мальчика за руку, но тут же снова отпускает.

– Липко! – с отвращением произносит он. – Дай полотенце, любовь моя.

Оливер безмолвно вытирает пальцы поданным полотенцем и возвращает его мне, а потом сам берет Билла за руку.

– Нэнс… – кивает мне Билл, непривычный к сентиментальным расставаниям, и они идут к двери.

Я резко отворачиваюсь, пока ребенок не увидел мои глаза, и тяжело опускаюсь на стул перед камином. Мне невыносимо на это смотреть. Мне невыносимо видеть, как мальчик уходит из моей жизни.