У меня нет времени зайти домой и умыться или вообще привести себя в приличный вид. Нужно бежать прямо сейчас, или я опоздаю. А опаздывать я не хочу.

Я бросаюсь к двери, и в этот момент в трактир вваливается Билл.

– Эй, куда это ты собралась? – рявкает он, хватая меня за руку.

Он весь мокрый, вода стекает с него струями. А еще он отвратительный. Отвратительно злой. Его смуглое лицо потемнело от гнева.

– Ай! – вскрикиваю я. – Мне же больно…

– Куда ты собралась?! – снова спрашивает он.

– Я… я… я… – в голову ничего не приходит. – Мне надо помочь мальчику, – брякаю я. – Оливеру. Фейгин попросил.

– Фейгин? Я его только что видел, и он мне ничего об этом не говорил…

– Ну что поделать! Я не виновата, что у него на уме есть вещи поважнее, чем я и Оливер.

– Только недолго, – ворчит Билл, отпуская меня. – Я не в настроении для одиночества.

Я не говорю ни да, ни нет. Ничего не обещаю. Просто кутаюсь в шаль поплотнее и бросаюсь бежать.

К тому времени, когда я добегаю до дома мистера Руфуса, открытая непогоде и бог знает чему еще, я успеваю вымокнуть до нитки. Но не опаздываю. Часы на Святом Павле только что закончили бить – дождь приглушил удары колокола, но я расслышала все пять. Я стучу в дверь.

– Боже правый! – восклицает мистер Руфус, впуская меня. – Ты похожа на утонувшую фею.

– Спасибо, – дрожа от холода отвечаю я.

Утонувшая фея? Не знаю, радоваться тут или обижаться.

Огонь в камине не горит. В маленьком жилище холодно. Оно лишено сердца. Мистер Руфус еще одет в пальто, словно забежал на минуту, чтобы встретить меня.

– Что ж, похоже, сильнее ты уже не вымокнешь, – говорит он и, пригладив ладонью волосы, добавляет: – Хорошо. Карета ждет. Поехали.

– Куда мы едем, сэр?

– Увидишь.

Он выталкивает меня за дверь и, прикрывая одной рукой лицо от дождя, другой запирает дверь.

– Быстрее, нельзя мешкать, – говорит он. – Туда… – он указывает рукой вперед. – Все хорошо?

Его темно-карие глаза смотрят на меня, щурясь от дождя.

– Возьми меня за руку, – говорит он.

И мы пускаемся вприпрыжку, перескакивая через лужи.

Я не испугана, скорее взбудоражена.

Мистер Руфус не соврал – на перекрестке переулка с главной дорогой нас ждет карета. Под дождем сидит кучер в длинном пальто, а с полей его высокой шляпы стекают капли дождя.

Внутри все богато отделано, мягко и приятно. Мистер Руфус снимает пальто и расстилает его на сиденье, чтобы моя мокрая одежда не испортила обивку.

Это не то же пальто, которое он одалживал мне в прошлый раз. Оно лучше, теплее и новее. Я замечаю, хоть и стараюсь особо не глазеть, что мистер Руфус одет изысканно. Не так роскошно, как в ночь моего спасения, но красиво. Я уже говорила, что он хорош собой, и своего мнения не изменила.

Не знаю, куда мы едем, а снаружи так темно, что едва ли можно что-то разглядеть. Я просто надеюсь, что там меня ждут теплый очаг и, может быть, оладьи с маслом и горячий суп. А еще – чистая и сухая одежда. Ха! Разве не здорово было бы?

Успокойся, Нэнси. Не увлекайся.

Прерывает молчание мистер Руфус. Он говорит, что в доме, куда мы направляемся, он отпустил на вечер всех слуг, что я приму там ванну, переоденусь в вечерний наряд и он сам поможет мне одеться. А затем мы поедем в другое место. Где я должна буду держать рот на замке. И не забывать, что я – немая.

– Немая?

– Ты понимаешь, что это значит?

– Что я не могу говорить.

– Вот именно. Поэтому, если хочешь что-то сказать, говори сейчас, потому что другой возможности не будет.

– А вы можете рассказать, зачем я это делаю?

– Тебе лучше не знать, – он качает головой. – Во всяком случае, пока.

– Хорошо. Но предупреждаю: если начнутся какие-нибудь странные дела, которые, как вы обещали, не должны случиться, я молчать не буду.

– Странных дел, как ты выразилась, не будет. Да, тебе ведь нужно имя. Я об этом еще не говорил? – мистер Руфус замолкает, оглаживая усы. – Ты будешь мисс Твидлс…

– Твидлс? – кривлюсь я. – А поприличнее имени не нашлось?

– А чем тебе Твидлс не нравится?

– Не знаю. Оно какое-то… никакое. Может быть, мисс… мисс…

– Тогда Ричардсон? Мисс Титания Ричардсон.

– Титания?

– Да, и не повторяй за мной каждое слово, Нэнси. А еще перестань ныть. Ты когда-нибудь слышала о Шекспире?

Я хмурюсь.

– Что-то слышала. Вроде бы он какой-то известный поэт?

– Совершенно верно. Ты меня удивляешь. Откуда ты это знаешь?

– Не все ли равно? – отвечаю я.

Если у мистера Руфуса могут быть тайны, то почему бы им не быть и у меня?

– Что ж, – говорит он, откашлявшись. – Титания – персонаж одной из пьес Шекспира, королева фей.

Я удивленно вскидываю брови.

– Кто бы мог подумать! И?

– Что «и»?

– Что с ней происходит?

– О… – он взмахивает рукой. – Она влюбляется в скота…

– В скота?

– Да, в общем, в осла…

– Зачем это ей?

– Ну, Пак зачаровал ее, и она думает…

– Пак? Это кто такой?

– Что-то вроде гоблина. Озорной. А осел на самом деле – человек. Это ткач, и его зовут Основа…

– Основа? Как примитивно!

– Это же Шекспир.

– А она красивая, эта Титания?

– Да, очень.

– И у нее есть дети? Дети-феи?

– Да. Но, что более важно, она очарована подменышем.

– А что такое подменыш?

– Подменыши – тоже некто вроде фей, только люди верили, что их подкидывают вместо младенцев, которых крадут феи.

– Понятно, – бормочу я и сплетаю пальцы.

Дальше я еду молча. Не уверена, что хочу еще что-то знать об этой Титании и ее подменыше. Вы ведь понимаете причину? То есть – а вдруг с подменышем что-то случается? В смысле, в пьесе. Или я не пьесу имею в виду?

Вскоре карета останавливается у многоэтажного дома с серой черепицей на крыше, большими окнами и белыми стенами, и мистер Руфус прикладывает палец к губам. Кажется, мы в Мейфэре, но я не уверена.

Он поднимается, достает из-под сиденья черный плащ с капюшоном и приказывает мне надеть его. Потом он открывает дверь, и мы выходим на улицу. Улица погружена в темноту, если не считать света газовых фонарей. Мы быстро входим через передние ворота и поднимаемся по ступенькам, и я жду, пока мистер Руфус отопрет дверь.

– Вот, – говорит он, проводя меня в дом и закрывая дверь.

Передняя выложена квадратной плиткой с затейливым узором. На стенах висят картины – стога сена с телегами и домиками лесорубов, портреты мужчин с важными лицами и женщин, выглядящих не слишком радостно, несмотря на роскошные одеяния. Возле стены – темный блестящий деревянный стол с изысканными гнутыми ножками, опирающимися на резные основания, похожие на собачьи лапы. На нем – ваза с розовыми розами и газовый фонарь. В передней пахнет горящими свечами, мебельным лаком и старыми книгами. И деньгами. Большими деньгами. И мне становится интересно, зачем мистеру Руфусу понадобилось разрываться между этим роскошным домом и жалкой лачугой. Не вижу в этом никакого смысла.

– Сюда.

Он берет меня под локоть и ведет по коридору вглубь дома, и у меня почти нет времени осматриваться, так быстро мы идем. Мы поднимаемся по мраморной лестнице, мистер Руфус открывает дверь и, когда мы входим в комнату, закрывает ее за нами.

Это мужская спальня. Обстановка в ней мрачная и суровая. В камине горит огонь. На ночном столике лежит стопка книг в кожаных переплетах. На туалетном столике – мужской набор расчесок с серебряной отделкой. На стенах – снова сельские пейзажи.

Мистер Руфус открывает еще одну дверь, которую я сперва не заметила, потому что она не отличается от стен, и за ней оказалась медная ванна.

– Раздевайся, – говорит он мне. – Я спущусь вниз и принесу горячую воду.

– Я должна вымыться?

– Ты помнишь, что не умеешь говорить? – он прикладывает палец к губам и вскидывает темно-рыжие брови. – Ты должна принять ванну не потому, что грязная, а потому, что сама предпочла бы сделать это, прежде чем одеться.

Я киваю. Это разумно.

Мистер Руфус исчезает из комнаты, и мне хочется осмотреться, выдвинуть ящики, открыть книги и заглянуть в шкафы, но я не решаюсь.

Я захожу в комнатушку с медной ванной. Она вся выложена белой плиткой. На одной стене висит зеркало в позолоченной раме, с другой стороны – узкое окно с непрозрачным стеклом. На табурете лежит стопка полотенец. Еще здесь есть мыло, щетка на длинной ручке и какая-то жидкость в граненом графинчике на полке. Я открываю крышку, и, судя по запаху, это какое-то средство для волос.

Сняв шаль, я кладу ее на второй табурет. В ванне есть немного воды, но она холодная, и ее слишком мало, чтобы помыться. Я понимаю, что должна сесть в ванну. Поэтому снимаю платье и кладу его на шаль, а потом осторожно переступаю через бортик. Я стою и дрожу от холода в одной нижней рубашке и панталонах, когда входит мистер Руфус с ведром горячей воды.

Он смотрит на меня и ставит ведро на пол.

– Вылезай, – говорит он. – И сними это.

Он имеет в виду нижнее белье.

И я его снимаю, думая, что все-таки неплохо, что я привыкла бывать обнаженной перед джентльменами.

– Вот так, – говорит мистер Руфус, наливая в ванну горячую воду. – Можешь залезать обратно. Помойтесь, мисс Титания, и не забудьте о волосах. Я скоро вернусь и помогу вам одеться.

Он берет мою одежду с табурета. Поскольку я не могу говорить, то хватаю его за руку и выразительно смотрю на мои вещи.

– Не тревожьтесь, – говорит он мне. – Я их просто уберу. Хорошо?

Я киваю. Ступаю в теплую воду, которая приятно согревает, и погружаюсь в нее. Закрыв глаза, я откидываю голову назад, опустив ее в воду, а когда открываю глаза снова, мистера Руфуса уже нет.

Мне хочется лежать в ванне весь вечер, но я пришла сюда по делу, поэтому начинаю мыться. Осторожно налив в ладонь немного жидкости из графина, я начинаю втирать ее в волосы. При этом крепко зажмуриваюсь. Бетси – она в этом кое-что понимает – говорила, что такие средства щиплют глаза, и мне не хочется выяснять, так ли это. Не понимаю, в чем смысл этого средства для волос. Оно кажется ничуть не лучше или приятнее старого доброго мыла. Потом я снова ложусь в ванну, смываю пену с волос и начинаю мыться. Возвращается мистер Руфус с кувшином воды.

– Голову помыла?

Я киваю.

– Хорошо. Теперь сиди прямо.

Я подчиняюсь, и он выливает теплую воду мне на голову. Я моргаю и ловлю ртом воздух. Интересно, откуда он так хорошо осведомлен о мытье волос? Но ведь спросить я не могу, верно?

Мистер Руфус протягивает руку, чтобы помочь вылезти из ванной, укутывает меня в большое пушистое полотенце и вытирает мне руки движениями вверх-вниз, словно ребенку. Я не могу не заметить, что ему, похоже, нравится вся эта канитель. Также замечаю, что время от времени он останавливается, озадаченно смотрит на меня и, судя по взгляду, что-то рассчитывает.

В спальне он усаживает меня перед камином, высушивает полотенцем мои волосы и расчесывает их, и снова чутье подсказывает мне, что он уже прежде это делал. Кому-то, кого он, возможно, любил? Может быть, у него была младшая сестра, которую он потерял? Потому что он очень осторожно расчесывает колтуны, нежно оттягивает мои волосы и распутывает их.

У меня возникает странное чувство, очень странное. Я не привыкла к такому обхождению и не знаю, как его принимать. Мне все время хочется воспротивиться, но вы ведь уже знаете, что это запрещено.

Мистер Руфус велит мне расчесывать волосы перед камином, чтобы просушить их, а потом одеться, и показывает одежду, разложенную на кровати. Тут панталоны и нижняя рубашка, чулки и подвязки, корсет, нижняя юбка и бирюзовое платье такой красоты, что у меня захватывает дух. Но я все же задумываюсь: где он раздобыл всю эту одежду? Потом он снова выходит. И это хорошо, потому что при виде этого наряда я так разволновалась, что пальцы отказываются слушаться.

Я только успеваю надеть новые панталоны и нижнюю рубашку, чулки и подвязки, как мистер Руфус возвращается. В руках у него поднос с тарелкой чего-то похожего на суп – прямо как я мечтала! – и пара ломтиков хлеба с толстой корочкой. Он ставит поднос на туалетный столик.

– Поешь, пока я займусь твоей прической, – говорит он. – А потом я помогу тебе затянуть корсет.

И вот я сижу перед зеркалом с тарелкой супа в одной руке и ложкой в другой, с аппетитом хлебаю его и, честное слово, чувствую себя так, будто оказалась в раю. Густой наваристый суп с кусочками мяса и овощей. В жизни ничего вкуснее не ела.

Тем временем мистер Руфус колдует над моими волосами. Он поднимает мои белокурые пряди одной рукой, перекидывает их вперед и смотрит на меня в зеркало.

– Да. Думаю, так, – бормочет он. – Не хлюпай, Нэнси.

Но он с таким же успехом мог бы говорить и сам с собой.

В следующий раз, подняв голову, я не узнаю себя. Волосы все забраны наверх, и лишь несколько локонов свисают по сторонам, словно обрамляя лицо. И, должна сказать, выгляжу я очень даже неплохо.

Я кладу пустую тарелку и ложку на поднос, жестом благодарю мистера Руфуса и оборачиваюсь к нему. Он стоит неподвижно, рассматривая меня так, словно видит не меня, а кого-то другого. Согласна, я вовсе не похожа на Нэнси из Бетнол-Грин.

Я надеваю корсет, поверх него – прекрасное шелковистое платье, а потом мистер Руфус достает из шкафа пару сапожек из светлой кожи, которые мне слегка маловаты, но жаловаться я не собираюсь.

– Выйди за дверь и снова войди, – говорит он. – Я хочу посмотреть, как ты шествуешь.

Я хмурюсь. Шест?.. Шествую? Такого слова я от Фейги не слышала.

– Ходишь, – говорит он, взмахнув рукой.

Я делаю как велено. Я «шествую», поначалу нетвердо – к каблукам я не привыкла, – и выхожу за дверь.

Пройдясь немного по коридору и обернувшись, я замечаю, что мистер Руфус стоит в дверях и смотрит на меня. Похоже, он доволен. Он смотрит нежно и одобрительно. Поэтому я разворачиваюсь и возвращаюсь.