Утро начиналось красиво — как идеальная открытка. Солнечные зайчики танцевали на стене, пылинки кружились в золотых лучах, а воздух… воздух был пропитан бодрящим, густым ароматом свежеприготовленного кофе, к которому я уже привыкла. Я потянулась, улыбка сама собой растянула губы, потому что я знала: сейчас как обычно зайдет Саша или Дик, и я получу свой так желаемый кофе. Они всегда угадывали, когда я просыпалась, не знаю — как они это понимали. И эти двое молчали. Но сегодняшнее утро пошло по другому сценарию…

В дверях появился Сергей. В руках он держал поднос с завтраком и кофе, чей аромат сразу наполнил комнату, но его лицо было странным — все так же замотанным в ткани, а в глазах читалось огромное напряжение. Глаза, обычно такие внимательные и спокойные, когда появлялась возможность увидеть хотя бы их, сейчас смотрели куда-то мимо меня, в какую-то свою бездну.

— С добрым утром, — голос мужчины прозвучал глухо, будто из-под земли. Он поставил кружку на тумбочку рядом со мной, а поднос — мне на ноги и отступил к окну, отвернувшись.

— Сереж? Что-то случилось? — Теплая радость внутри меня начала стремительно остывать, уступая место тревоге.

Он долго молчал, сжимая и разжимая пальцы. Плечи вампира были неестественно прямыми, будто под тяжестью невидимого ярма. Я догадывалась, о чем он хотел поговорить, но не решался. Я молчала. Давая ему возможность самому принять это решение.

— Я должен тебе кое-что сказать. То, что давно должен был… — Сергей обернулся. В его взгляде была такая первобытная, животная боль, что я инстинктивно прижала ладонь к груди. — Но сначала… сначала я должен объяснить, откуда все это. По-настоящему.

И Сергей начал рассказывать. Сначала сбивчиво, обрывочно, а потом слова потекли ледяным, монотонным потоком, будто он годами заучивал этот адский текст наизусть, чтобы не сойти с ума.

Цепи. Каменный подвал. Вечная сырость и полумрак. И… она. Древняя и прекрасная вампирша. Приходила каждый день. Как ритуал. Как утренняя молитва.

— Она смотрела на меня, — его голос задрожал, впервые сорвавшись с монотонного рассказа. — И я смотрел в лицо… в лицо той, которую любил больше жизни. Но там не было ничего знакомого. Только тьма. Холодная, бездонная тьма. И она говорила… шептала, что Ингвар, мой брат, предал меня. Отдал ей в обмен на силу. Что я должен ненавидеть его. Что она даст мне вечность, и я смогу отомстить.

Ком в у меня горле рос с каждым его словом. Я видела, как он невольно касался своего запястья, будто и сейчас чувствуя там холод металла.

— А потом был кинжал, небольшой, но причиняющий невыносимую боль, — он сказал это так просто, что от этой простоты стало физически плохо. — И боль. Каждый день — одна и та же боль. И я… я сгорал. Не от ран. А изнутри. Сегодня я клялся разорвать брата, проклинал его имя. Завтра… завтра я вспоминал, как он заслонял меня щитом в детской драке, и понимал его. Прощал. А потом снова ненавидел. И так по кругу. Бесконечный, безумный круг. Я чувствовал, как меня покидает рассудок. Как крошилось в прах все, чем я был.

Сергей замолчал, тяжело дыша. В комнате пахло кофе и слезами, которых еще не было, но они уже висели в воздухе.

— Однажды… однажды я понял, что это конец. Ее клыки… они тянули из уже не кровь. Они высасывали саму жизнь, саму мою суть. И последней мыслью, последним углем в потухающем костре… было сожаление. Жгучее, позорное сожаление, что я не успел сказать Ингвару, что прощаю его. Что не простился с братом, — тяжело вздохнул он, вновь переживая всю эту боль.

Слезы наконец покатились по моим щекам, горячие и беспомощные. Я не могла даже пошевелиться, скованная ужасом его повествования.

— Но я не умер, — Сергей горько усмехнулся, и это прозвучало страшнее любой трагедии. — Я открыл глаза. И увидел его. Ингвара. Он вырвал меня из того подвала, заплатив такую же цену. Мы оба стали… этими тварями… вампирами. Но когда я впервые увидел свое отражение в воде…

Мужчина резко подошел ко мне, и в его движении была отчаянная решимость. Дрожащими пальцами он стал расстегивать ворот своей рубашки, всегда, всегда наглухо застегнутой — до последней пуговицы. И разматывать платок на своей голове.

— Посмотри. Посмотри на меня настоящего! — это было сказано с такой болью и уверенностью, что я сейчас вскочу и закричу от ужаса, и убегу куда-нибудь — далеко-далеко.

Под тканью открылась кожа. Вернее, то, что от нее осталось. Паутина грубых, страшных шрамов, переплетенных, как корни ядовитого дерева. Следы лезвия, клыков, и времени, которое так и не смогло их заживить за прошедшую вечность. Это была карта многолетних мучений, выжженная на плоти.

— Я запретил Ингвару говорить обо мне. Скрыл это… все это, — Сергей махнул рукой на свою грудь, на лицо, где у висков я сейчас, присмотревшись, увидела жуткие грубые и глубокие шрамы. — И отправился искать исцеление. Столетия, Марьяна. Я искал его столетиями. Магия, наука, темные обеты… Ничто не помогло. Это навсегда.

Он снова отвернулся, застегивая рубашку с таким видом, будто хоронил себя заживо. Его голос стал тихим, сломанным.

— И теперь… теперь я должен сказать главное. Все эти месяцы, что я был рядом с тобой… я любил тебя. Каждую секунду. Твое терпение, твой смех, то, как ты морщишь нос, когда сосредоточена… Ты стала для меня не светом в конце тоннеля. Ты стала самим солнцем, о существовании которого я забыл не один век назад и думал уже навсегда. На вечность…

Сергей наконец посмотрел на меня, и в его глазах стояла такая обнаженная, беззащитная надежда, что мое сердце оборвалось.

— Но я понимаю… Я вижу, что я такое. Я — ходячее напоминание о кошмаре. И если ты… если ты не сможешь принять это, — он сделал шаг назад, будто давая мне пространство для бегства, — я не буду тебя винить. Никогда. Я уйду. Или останусь тенью рядом с тобой, твоим другом, защитником. Кем угодно. Но я не смогу больше скрывать от тебя свои чувства. Не смогу лгать тому солнцу, что согрело меня впервые за вечность.

Тишина повисла между нами, густая и звенящая. Он стоял, ожидая приговора, сгорбившись под тяжестью веков стыда и боли. А я смотрела на этого сильного, невероятного мужчину, который только что вывернул передо мной свою израненную душу наизнанку.

Я встала с кровати, отодвинув поднос с завтраком. Подошла к Сергею. Мои пальцы, все еще влажные от слез, коснулись его щеки. Он вздрогнул, но не отстранился. Рубашку-то он застегнуть успел, а этот свой идиотский платок все нервно теребил в руках.

— Дурак, — прошептала я, и голос мой прозвучал хрипло от слез. — Мой безумный, прекрасный дурак.

Моя рука скользнула к вороту его рубашки, туда, где под тканью скрывалась история его агонии. Я не стала ее расстегивать. Я просто прижала ладонь к тому месту, где под шрамами должно было биться сердце.

— Ты думаешь, меня пугают эти шрамы? — Я заглянула ему в глаза, заставляя видеть не жалость, а правду. — Меня пугает только одна мысль: что ты снова застегнешься на все пуговицы и уйдешь в свою темноту. Что снова спрячешься.

Я поднялась на цыпочки и мягко, как обещание, поцеловала шрам у его виска.

— Ты говорил о вечности, что дана тебе ненавистный дар А теперь, — я прижала его ладонь к своей щеке, — позволь мне попробовать заполнить эту вечность чем-то другим. Не ненавистью. Не болью. Не одиночеством.

Сергей замер, а потом по его лицу, искаженному страданием, медленно, как первый луч солнца после долгой ночи, поползло облегчение. Не радость еще… Слишком рано было для радости. Но облегчение. И в его глазах, наконец, появилось настоящее отражение моего лица, мокрого от слез, но непоколебимого в своем решении.

Он не сказал ни слова. Просто обнял меня, прижал к груди так крепко, будто боялся, что я рассыплюсь. И в этом объятии, среди запаха кофе, солнца и старой боли, началось наше новое утро. Первое утро без лжи. Вот только за моей спиной вновь раздались шаги, и чьи были эти шаги — я знала очень хорошо.