— Знает — откуда? — ледяным голосом спросил Ингвар. — Все-таки там, в купальне,за дверью был скрип твоих шагов, а не Дикаста?

— Да, именно так. — Ответил за меня Дикаст и, дотянувшись до футболки, стал натягивать ее на меня.

— Почему вы не сказали? — спросил Саша и шагнул ко мне и Дикасту.

— Потому что она узнала случайно. И не хотела раскрывать вашу тайну, просто хотела подождать и дать вам возможность самим все рассказать. Разве это непонятно? — продолжил за меня отвечать Дик.

— Вот только у кого-то оказался не только длинный хвост, но и слишком длинный язык… Который кто-то не может удержать в своей пасти. Видимо, нужно укоротить! — продолжила я за ним, уже придя в себя и, ободренная испытываемой злостью, пытаясь застегнуть ремень на штанах, вот только выходило плохо: руки слегка тряслись.

Я смотрела на свой пояс и пыталась его застегнуть. Но не уверена, что все было настолько плохо именно с руками, что я не могла попасть, куда надо. Возможно, это был мой психологический манёвр, чтобы не поднимать глаза и не смотреть на Сашу, который стоял рядом, и я чувствовала не только его запах, но и тепло его тела.

Саша сделал еще один шаг ко мне. Он отодвинул мои руки и сам застегнул ремень. Я так и не смогла найти в себя сил посмотреть на него или что-то сказать. Да и что я сейчас могла сказать? Прости, что вот так легко изменила? А изменяла ли я? Ведь мы понимали, что чем больше растет моя сила, тем больше будет рядом мужчин. Это знал каждый из нас, и они об этом вообще раньше меня узнали. Поэтому я просто не понимала, что делать. Первым, кто, видимо, понял, что нужнно делать, был Саша: он просто обнял меня и стал поглаживать мою спину.

Это было не просто принятие ситуации большим сильным мужчиной. Это было понимание того, что сейчас мне, после всего случившегося было и хорошо, и плохо одновременно.

— Давай потом об этом поговорим, и нам обоим станет легче. Вдвоем… — тихо, на ухо сказал Саша и поцеловал меня в макушку. Такого я от него не ожидала — от слова совсем.

— Спасибо тебе, — тихо прошептала я в ответ, уткнувшись в его грудь.

Я все никак не могла окончательно понять и принять, что это — другой мир. Тут все по-другому. В человеческом мире сейчас тут был бы такой скандал, драка или оскорбление и хлопанье дверей, но точно — не помощь в застегивании штанов и объятия.

— И что ты скажешь по поводу увиденного? — очень осторожно спросил у меня Ингвар.

— Почему вы это от всех скрываете? И что случилось с Сергеем? Что могло оставить такие шрамы, что не смогла бы вылечить врачевая и остальные ведьмы, не беря в расчет регенерацию вампиров, — я немного развернулась в объятиях Саши, чтобы видеть Ингвара: он сидел на ступенях, хотя раньше не позволял себе такого. Или стоял как дерево или присаживался только на стул.

— Хорошо, я расскажу. Но вначале ответь — ты не испытала отвращения к его шрамам? Или не успела их разглядеть? — спросил Ингвар, глядя мне в глаза, он явно делал это, чтобы хорошо видеть даже малейшие мои эмоции и понять: совру я ему или нет.

— Разглядела, ты и сам знаешь — их сложно не заметить, уж больно они большие и грубые. А что меня может в них оттолкнуть? это же просто шрамы и ничего больше… У меня, скорее, появилось много вопросов, а вот отторжения — точно нет, — спокойно ответила я ему, насколько это было возможно сейчас.

Ингвар замолчал, его взгляд, казалось, устремился в какую-то далекую точку, существовавшую лишь в его памяти. Я стояла напротив, затаив дыхание, боясь нарушить хрупкую атмосферу откровения. Слова давались мужчине с трудом, каждое казалось вырванным из самой глубины его истерзанной души. Я видела, как дрожали его руки, как были напряжены плечи. И чувствовала, как ком подступал к горлу. В глазах вампира, обычно таких насмешливых и холодных, бушевало что-то древнее и страшное — настоящая, не прикрытая маской боль.

— Это история не о рыцарях и принцессах, — начал он, и каждый звук давался ему с усилием. — Это история о глупости, жестокости и… о том, как можно потерять половину себя, даже не заметив этого. Было нас двое людей. Две стороны одной монеты. Два брата, похожих как две капли воды. Мы были… всем друг для друга. До тех пор, пока не появилась Она. Элина…

Ингвар произнес это имя не с ненавистью, а с леденящим душу презрением, смешанным с отвращением к самому себе:

— Она была словно из другого мира. Красивая, мудрая, насмешливая. Мы оба потеряли голову. Но признался… признался ей я. Стал совершать подвиги в ее честь, побеждал в турнирах, приносил трофеи. Я был ослеплен. Я… забыл о брате. Я был так занят погоней за ее призрачной улыбкой, что не видел, как он угасал.

Ингвар сжал кулаки так, что костяшки побелели. Его голос сорвался на низкий, хриплый шепот:

— А она… она пила его. Не только кровь. Она пила его душу. Каждый день. В то время как я слагал песни о ее глазах, она держала моего брата в подземелье. Резала его тело и давала ранам зажить ровно настолько, чтобы начать снова. И шептала ему на ухо… Шептала о моих подвигах для нее. О том, как я променял его на женщину. Как забыл того, с кем был не разлей вода. Как предал его. Она лепила из него живое страдание, свою игрушку, и смеялась, глядя, как красивый, сильный воин превращался в изуродованный, сломленный сосуд для развеивания ее скуки.

По моей спине пробежали ледяные мурашки. Я представила эту картину, и желудок сжался в тугой узел. Молчание повисло в воздухе, густое и липкое.

— Так прошли годы. Мне казалось — я на вершине мира. Ей же наскучило. Она решила… взять с собой в вечность только одного. Победителя. Меня.

Ингвар резко встал, прошелся по лаборатории, движения его были резкими, звериными.

— Превращение… это как горящая смола в жилах. Я проснулся другим. Сильным, вечным. И она стояла надо мной, сияющая, и говорила: «Теперь мы можем все. Теперь — вместе навеки». Но я отказался: я теперь не видел в ней той прекрасной женщины, моя любовь к ней умерла вместе с человеком, которым я был. А я… я, одуревший от обретенной силы, вдруг вспомнил о Сергее. Именно тогда она, смеясь, рассказала о том, что делала с ним все эти годы, пока я был ослеплен. Я решил, что теперь, с новой силой, спасу его, вытащу из той ямы, в которую, как я думал, он угодил по моей глупости. Решил, что попрошу у него прощения за невнимание… — Ингвар засмеялся. Звук был сухим, как треск ломающихся костей.

— Она рассмеялась мне в лицо. И уже специально рассказала в красках. Все. Каждый разрез. Каждое слово. Каждую секунду его мучений, которые длились все то время, пока я играл в благородного рыцаря, — если бы мое сердце уже тогда не было мертво, я был умер!- глава остановился и посмотрел на меня.

В его взгляде была такая бездонная ярость и такая всепоглощающая вина, что мне захотелось отшатнуться.

— Я… взревел. Выгнал ее. А она, уходя, бросила: «Беги к своему брату. У тебя, возможно, еще есть секунды, чтобы застать его в живых». Она исчезла, смеясь, в ночи.

Ингвар замер. Казалось, он был снова там, бежал по темному коридору, и с каждым шагом сердце (уже не бьющееся) разрывалось от ужаса.

— Я опоздал. Всего на мгновение. Она уже впилась в его горло. И я увидел… я увидел глаза брата. В них не было ни страха, ни упрека. Только пустота. Бесконечная, прощальная пустота. А потом… она сломала ему шею. Бросила тело на каменный пол, как тряпку не нужную куклу, — Ингвар замолчал.

Слезы текли по моим щекам, но я даже не пыталась их смахнуть. В лаборатории стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием. Потом неожиданно в мои руки вложили кружку с кофе. Я подняла глаза и увидела Дика. Я сжала кружку крепче и почувствовала не только тепло от кружки, но и легкое касание его пальцев, которые стерли мои слезы.

— И тогда… тогда что-то во мне щелкнуло, — голос Ингвара стал абсолютно ровным, монотонным, и от этого было еще страшнее. — Я даже не думал. Рука сама взметнулась. Язык плоти, звук рассекаемого воздуха… и ее кровь брызнула фонтаном. Капли крови упали… на его лицо. На раны. Она вскрикнула и исчезла. А я… я остался. Сидел на полу, держал его на коленях и ждал. Ждал, когда солнце взойдет и сожжет нас обоих. Я молился о смерти.

Он отвернулся, будто ему было больно от наших взглядов.

— Но я не умирал. И Сергей… он не разлагался. Не менялся. Я сидел так неделями. Голод превратился в безумие. Я выходил на охоту по ночам, как зверь, а на рассвете возвращался к брату. Думал, это мой крест. Мое наказание — вечно сторожить его нетленное тело.

Спустя долгую паузу, Ингвар продолжил, и в голосе появились нотки чего-то, отдаленно похожего на чудо.

— А потом… я встретил другого вампира. Он объяснил мне правила нашего существования. И однажды, вернувшись… я увидел, что раны на теле Сергея стали заживать. Медленно. Невыносимо медленно. Прошло сто лет, Марьяна. Сто лет он лежал в той тьме, между жизнью и смертью, исцеляясь. Старейшины не знают, почему обращение заняло так много времени. Возможно, его тело и душа слишком яростно сопротивлялись происходящему. Возможно, капля её крови, тогда как-то попала в его рот, но ее было слишком мало.

Ингвар, наконец, обернулся. Его лицо было маской усталости:

— Когда брат проснулся… и увидел в зеркале не мое лицо, а то, что осталось от его собственного после пыток… он не закричал. Не проклинал и не винил меня. Он просто закрылся. С головы до ног. И взял с меня клятву. Никогда и никому не говорить, что мы братья. Что мы близнецы. Потому что все знают красивого, целого Ингвара. И ожидали бы увидеть такую же копию. А копия… была сломана. Изуродована. Внутри и снаружи. Сергей решил жить в тени. Незаметно. И жил здесь, в этом секторе, в пустыне, сотни лет. Но потом нашел в себе силы вернуться ко мне. И вновь стать мне братом, правду о котором со временем узнали только избранные. — после рассказа Ингвара сказать, что я была в шоке — было ничего не сказать.