Тишина лаборатории, нарушаемая только ровным дыханием спящего Зубастика и шуршанием страниц, издаваемым кончиком хвоста Гоши, наконец стала давить на виски. Мне нужен был кофе. Не просто глоток, а целый ритуал: уйти, вдохнуть другой воздух, сварить себе порцию бодрости в одиночестве. Энтузиазм, с которым мы приступили к поискам, с огромной скоростью падал, ведь мы до сих пор так ничего и не нашли. А еще… мысль, быстрая и хитрая, как ящерица, мелькнула в моей усталой голове: «Утащить чайник и банку кофе сюда. Чтобы больше не вылезать». Мысль, пахнувшая затворничеством и паранойей, но сейчас такая понятная…

Я прикрыла дверь в лабораторию и пошла наверх. Дом был пуст и безмолвен, как заколдованный замок. Поднимаясь по каменным ступеням, я не издавала и звука, с момента, как я стала врачевой, мои физические возможности не просто изменились, они многократно улучшились. Эта тишина была густой, звенящей, ненастоящей.

И вдруг — звук, разорвавший ее. Четкий, отчетливый всплеск воды. Откуда-то из большой купальни с горячим бассейном… вроде из мужчин никто не выражал желание там поплавать, когда нам его показали. Сердце мое екнуло, замерло, а потом застучало где-то в горле. Кто же там? Почему так тихо? На цыпочках, вжавшись в стену, я подобралась к тяжелой, предполагаемо дубовой двери. Она была приоткрыта на небольшую щелку, но мне больше и не требовалось. Из щели валил густой, влажный пар, пахнущий морской солью и чем-то древесным, и доносились явно сладковатые запахи масел.

Трое мужчин… Вода, темная и почти черная в слабом свете, плескалась у их плеч. Саша- его спина была напряжена даже в расслаблении. Ингвар, его серебристо-белые волосы, мокрые, слипшиеся на белоснежной коже. И… третий. Я видела только его макушку, такие же, как у Ингвара, светлые пряди, плывущие по воде. Мужчина поднял руку, медленным, почти небрежным жестом откинул мокрые волосы со спины на свою грудь.

И в этот момент заговорил Ингвар. Его голос, обычно такой уверенный, звучал приглушенно и серьезно:

— Думаешь, Марьяне не кажется? И что, кто-то действительно следит за ней? Не просто существо, а что-то… могущественное. И злое. Но почему его никто не чувствует из нас? Почему только она? — Ингвар явно был встревожен не на шутку, а теперь еще и я вновь разволновалась.

Вопрос повис в горячем воздухе. И тогда третий мужчина начал медленно поворачиваться. Плечо, линия скулы, профиль… Я вжала ладонь в рот, чтобы загнать обратно дикий, ошеломлённый крик. Это был еще один Ингвар. Тот же высокий лоб, прямой нос, резко очерченные губы. Но лицо… лицо его было изрыто шрамами. Старыми, рваными, будто его разрывали когтями изнутри. Это был кошмарный слепок, искаженная копия.

От шока я непроизвольно отпрянула, и подошва скрипнула по каменному полу. Тихий звук, но в этой тишине он прозвучал как выстрел.

Все трое в бассейне замерли, затем разом повернули головы в мою сторону. Шесть глаз, блестящих и острых в полумраке, уставились на щель в двери. Ледяной ком страха встал у меня в груди.

И вдруг чья-то сильная, холодная рука легла мне на плечо, мягко, но уверенно отодвинула в сторону. Я ахнула, но звук застрял в горле. Мимо меня, не глядя, широким, уверенным шагом в открытую дверь прошел Дикаст. Он встал на край бассейна, заложив руки за спину, и смотрел на троих в воде с видом легкого, язвительного нетерпения.

— И долго вы тут нежиться еще собираетесь? Я, конечно, понимаю, что пески пустыни пробираются в очень потаенные места, но не настолько же! — с нескрываемым ехидством произнес Дикаст.

Его голос прозвучал как струя ледяной воды, влитая в горячий пар. Шрамированный незнакомец скрылся под водой, оставив лишь рябь. Ингвар нахмурился, а Саша лишь сузил глаза.

— Мы не просто так тут. Помимо отдыха, ситуацию обсуждаем. И то, что узнали, ничего не объясняет. Кроме того, что «непонятный», которого чувствует Марьяна, скорее всего, существует. — ответил за всех Ингвар, холодно.

Он сделал паузу, и его взгляд, острый как бритва, скользнул по Дикасту, а потом будто бы мимоходом — к тому месту, где я стояла за стеной.

— А с каких это пор Дикасты так громко скрипят обувью по полу? — явно пытаясь подловить Дика, спросил Ингвар.

Вопрос повис в воздухе, колючий и полный подозрения. И Дикаст, будто только этого и ждал, слегка склонил голову. Улыбка тронула его губы, но до глаз не дошла.

— Да вы тут уже не первый час сидите. Вот и предупредил на всякий случай, чтобы не застать в… неудобной ситуации, — ответил Дик.

Он намеренно сделал многозначительную паузу. Вода в бассейне всплеснула. Саша резко двинулся вперед, и я услышала, как он поднимается, слышала тяжёлые капли, стекающие с тела.

— Ты на что намекаешь? — с чисто звериными рычащими нотками в голосе спросил Саша.

— Не знаю, на что подумал ты. Но я лишь говорю, что у каждого из тут присутствующих… и очень желающих одну женщину… существует по две руки. А значит, могут и не удержаться, — невозмутимо, даже сладко ответил Дикаст.

Он произнес это с убийственной, леденящей душу простотой. И прежде, чем кто-либо успел отреагировать, повернулся и вышел. Не просто вышел — он материализовался рядом со мной в темном коридоре, его рука обвила мою талию, прижала к нечеловечески твердому и холодному телу.

Мир сплющился, сжался в темную точку, дернулся — и мы уже стояли среди знакомых запахов трав, металла и пыли. В лаборатории. Гоша вздрогнул над книгой, а Зубастик во сне дернул лапкой, даже не проснувшись от нашего появления.

Дикаст отпустил меня. Я пошатнулась, схватилась за стол, чтобы не упасть. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. От ужаса, от стыда, от этой ядовитой фразы, что все еще жгла уши: «Две руки… очень желающих одну женщину…»

Он смотрел на меня с каким-то странным, нечитаемым выражением — смесью насмешки, усталости и чего-то еще, чего я не могла понять.

— Кофе, Марьяна, лучше варить при свете дня. И в людных местах. Запомни. — тихо, только для меня, сказал Дик.

И прежде, чем я нашла слова, хоть какой-то звук в ответ, его просто не стало. Только холодное пятно в воздухе там, где он только что стоял. Я осталась одна, дрожащая, с головой, набитой образами шрамов, звенящей тишиной и двоякими словами. И кофе… кофе теперь пить совсем не хотелось.