Учеба в Ленинграде окончательно сформировала интересы Аннэты Яковлевны в области искусства. Она много занималась античностью, ездила на раскопки в Керчь, писала работу по Боспорскому царству, но уже тогда понимала, что ее дальнейшая деятельность будет связана с изучением искусства гораздо более поздних эпох.
Студенческая жизнь была насыщенной. Лекции начинались рано, приходилось отправляться затемно – транспорт еще не начинал ходить – и бежать по неосвещенным улицам послевоенного Ленинграда на Васильевский остров. После занятий Аннэта шла в библиотеку Академии художеств или Публичку[10], где читала и конспектировала часто до самого закрытия. Жила довольно далеко от университета: сначала это были съемные комнаты в районе Владимирского и Загородного проспектов, потом, на старших курсах, – общежитие на Охте. Вспоминала бытовые подробности, характерные для сырого питерского климата: постиранные с вечера чулки не успевали высохнуть, и приходилось утром натягивать еще влажные.
«С тетей Дусей живу очень хорошо», – писала Аннэта в Куйбышев о своей квартирной хозяйке, у которой снимала «угол в комнате». Тетя Дуся, не имея своих детей, ухаживала за Аннэтой, провожая ее каждое утро в университет словами «С боженькой», а если вечерами Аннэта засиживалась за учебниками до ночи, говорила запомнившуюся фразу: «Ум долог, волос короток». Она считала, что девушке с длинными красивыми русыми косами, какие были у мамы, совершенно не обязательно так усердно учиться.
Родителям мама писала почти каждую неделю. Эти листочки бумаги, исчерченные мелким «бисерным» почерком, рассказывают обо всем: что давали в театре, на какую выставку она бегала, сколько денег на что было потрачено, чем кормили у дяди с тетей, как живут друзья и родственники Елены Львовны, которых она тоже успевала навестить.
Теперь о вчерашнем концерте. Выступали ученики Вагановой: Уланова, Шелест, Вечеслова, Балабина, Кириллова, Израилева, Моисеева, Ястребова, Гербек, Брегвадзе. Вам большинство из этих имен, очевидно, ничего не говорит, а это лучшие артисты балета Ленинграда. Уланова выступала совершенно неожиданно, о ее участии мы узнали, только когда объявили. Исполняла она «Умирающий лебедь» Сен-Санса. Я ведь видела ее вчера впервые! Хожу сегодня под впечатлением…[11]
Когда я просматриваю мамины письма той поры, меня не покидает мысль: как мама умела видеть красивое, замечать детали, делиться своим впечатлением. Даже если это письма, казалось бы, бытового характера. Например, она пишет о том, как одеваются и что заказывают у портних, из какого материала лучше шить и что сейчас модно:
Теперь в журналах за 53 г. узкие юбки не делают, поэтому шью чуть расклешенную с двумя бантовыми (1 и 2) складками. Наверху – накладная кокетка (только спереди) с воротником, который кроится из одного куска с ней. Кокетка пристегивается маленькими пуговками; а впереди застежка с тремя большими. Сзади гладко. Рукав узкий[12].
Или:
Мамочка! Пуговиц деревянных для обтяжки с ободком нигде нет, змейки опять исчезли из продажи. Завтра поищу еще в нашем районе… как только появятся в продаже, куплю и с кем-нибудь пришлю… Мамочка! Пришли образчики материалов тебе на платье и фасона. Меня это интересует[13].
Письмо Аннэты родителям из Ленинграда. 14 января 1952
Архив семьи Басс
Но, конечно, основное внимание занимала учеба, к которой Аннэта относилась крайне серьезно: поступить в Ленинградский университет значило для нее выиграть счастливый билет и иметь возможность учиться у лучших преподавателей. В интервью журналистам в 1990-х она рассказывала:
Мне повезло – я училась у прекрасных педагогов старой школы. Так, искусство Средних веков у нас преподавал некто граф Доброклонский◊. Это был человек из совершенно другого мира. Экзамены мы сдавали ему не в банальной студенческой аудитории, а у него дома в его старинном петербургском кабинете. Таких уникальных людей, великолепных педагогов, настоящих ученых у нас было очень много. Например, мы были одними из первых студентов Моисея Самойловича Кагана◊. Все были в восторге от того, как он читал свой курс эстетики и советского искусства. Не могу не вспомнить своего педагога по античности Анну Павловну Иванову◊. Она была необычайно скромным человеком и большим знатоком своего предмета. Это были люди, у которых я не только получала знания, но и училась работать.
О Моисее Кагане, выдающемся философе и культурологе, Аннэта часто рассказывала в письмах студенческой поры – такими запоминающимися были лекции молодого преподавателя. Аннэта так писала о его курсе: «Из всех курсов по искусству этот мне нравится больше всего»[14]. И в другом письме:
По пятницам с 3 до 5 слушаю спецкурсы для 3-го курса «Эстетика социалистического реализма». Читает Каган, единственный приличный преподаватель на нашем отделении теперь. Он только в прошлом году окончил аспирантуру по марксистской эстетике и уже сейчас сводит всех с ума своими лекциями. Когда он читает, сесть негде, так много приходит народу – не только искусствоведов, но даже и с других факультетов[15].
Проводил Моисей Самойлович и практические занятия, например такие:
Сегодня с Каганом ходили к художнику-пейзажисту Джакову◊. Пробыли там часа три, очень интересно было. Мы по недатированным его работам определяли, что когда написано и что характерно для его творчества в разные периоды. Смотрели его еще не законченные вещи, советовали, как лучше сделать и т. д. <…> 7-го поедем с семинаром эстетиков и с Каганом на Карельский перешеек[16].
Долгие годы потом Аннэта Яковлевна переписывалась с М. С. Каганом и встречалась с ним во время поездок в Ленинград.
«Единоборство со львом». Родителям от веселящейся дочки. Ленинград, 1 января 1951
Архив семьи Басс
Разнообразию форм занятий в университете можно было только позавидовать. Аннэта рассказывала, что самыми интересными и трудными для нее были коллоквиумы. Занятия проводились не только на базе университета, но и в залах музеев. Все они были направлены на выработку критического мышления, навыки анализа произведений. Вот, например, Аннэта описывает, как весной 1949 года ходили в театр на пьесу «Аттестат зрелости»[17]:
Мы ходили на нее всем факультетом… Прекрасная вещь, о десятиклассниках; и играют молодые актеры: главный герой 19 лет, и все остальные не старше 22. Сидела в театре и все вспоминала Куйбышев, нашу школу, учителей и как будто снова побывала с нашими девочками в гостях у Ольги Ефимовны (классная руководительница в школе № 15, где училась А. Я. Басс. – Н. Б.). Вот в понедельник к нам пришли актеры и режиссер, чтобы совместно с нами провести обсуждение пьесы. Прошло все очень интересно и живо…[18]
В программе искусствоведов было предусмотрено изучение двух иностранных языков: английского и немецкого; факультативно Аннэта занималась латынью и греческим. Конечно, в программе был и древнерусский язык. Учебная жизнь заполнена по максимуму:
Занимаюсь немецким раз в неделю. Читаем на этих уроках «Рембрандта» на немецком языке. <…> К 8 апреля хочу кончить курсовую работу. Взяла тему по античному искусству: «Маркс о греческой мифологии как основе греческого искусства». Тема очень интересная. <…> Напишу работу и опять буду заниматься древнерусским[19].
К экзаменам Аннэта готовилась очень серьезно, о чем свидетельствует такая запись:
Каргера◊ мы сдаем, кажется, 25-го. Два дня готовлюсь к экзамену. Сегодня вечером пойду в лекторий Горкома, там 1-я лекция из цикла Пушкинских, читать будет Гуковский◊. Это мне необходимо, т[ак] к[ак] в этом семестре мы сдаем Пушкина, все учебники не годятся, и надо ходить каждую пятницу[20].
«Владимирская Богоматерь» – подпись рукой Аннэты Басс на фотографии, отправленной родителям. «Владимирская» – так как фотография на Владимирском проспекте, а «Богоматерь» – потому что глаза закатились к небу Господню, как на иконах. Ленинград, апрель 1949
Архив семьи Басс
Разумеется, неслучайно, что, вспоминая учебу в университете, Аннэта рассказывает о преподавателях, очаровывающих студентов своей личностью, своими знаниями и потрясающей увлеченностью своим предметом. В основном это была профессура старой школы. К сожалению, послевоенные репрессии в отношении партийных руководителей, военных, врачей, ученых и представителей творческой интеллигенции были реальностью тех лет и университет не избежал этих «чисток». Наиболее драматические события разыгрались в конце марта – начале апреля 1949 года, через несколько месяцев после разгрома Ленинградской партийной организации. В Большом зале университета 5 апреля состоялось ставшее печально знаменитым собрание, на котором публично осудили четырех выдающихся профессоров филологического факультета Б. М. Эйхенбаума, Г. А. Гуковского, М. К. Азадовского и В. М. Жирмунского. По воспоминаниям Аннэты Яковлевны, в тот день занятия были отменены, но актовый зал был полон: люди стояли в проходах и коридорах. Студенты обсуждали происходящее очень сдержанно, одно неосторожное слово могло повлечь за собой ярлык защитника космополитов.
В семье Аннэты не было принято обсуждать политику. Думаю, это было связано с тем, что К. А. Нейман – муж старшей сестры Якова Вениаминовича, – служивший с 1919 года с М. В. Тухачевским, был вместе с последним арестован и расстрелян в 1937 году, а его жена Мариам Вениаминовна◊ как член семьи репрессированного была приговорена к восьми годам лагерей. Ей досталась нелегкая судьба жены военного: сначала кочевая жизнь по всем фронтам от Челябинска до Монголии, где родился старший сын Юрий, затем Витебск и Москва. Мужа направили преподавать в Военную академию имени М. В. Фрунзе, и вся семья обосновалась уже там, где их и застали страшные события 1937 года. Мариам пробыла в Карлаге[21] до 1943 года, потом ее по состоянию здоровья отправили на поселение. Учитывая множество ограничений – не отбывшим срок в полной мере нельзя было селиться в областных городах, приближаться к Москве и Ленинграду ближе чем на 100 километров и многое другое, – она выбрала для жизни с младшим сыном город Муром, но не смогла найти себе работу по специальности. А ведь Мариам окончила в 1911 году зубоврачебные курсы в Петербурге. Место врача нашлось только в Шиморском Нижегородской области, где они и жили до самой ее смерти в 1954 году[22].
Подготовка к экзамену на третьем курсе. Гела Смирнова и Аннэта Басс. Ленинград, январь 1951
Архив семьи Басс
Однако о происходящем в университете невозможно умолчать, тем более это коснулось не только филфака. Аннэта писала родителям:
Вы, вероятно, читали в газетах статьи об искусствоведах и театроведах. У нас творится что-то дикое. Пунина◊, [23] выгнали из университета как буржуазного ученого. Специалист он был, пожалуй, лучший в Союзе. Но на лекциях говорил, что советское ис[кусст]во дрянь и что лучшего ис[кусст]ва, чем во времена Возрождения не было, нет и не будет. Все это действительно уже аполитично.
На кафедре истории искусств идет проверка студентов всех курсов. С нашего вызывали 3 человека. Может быть, будут еще вызывать. Спрашивают по советскому искусству, о последних событиях в Союзе Совет[ских] Худож[ников], о сессии Академии Художеств, в общем, хуже коллоквиума. Меня прямо дрожь пробирает при мысли, что придется там побеседовать[24].
Третий курс. Последний день сессии. «Заслуженная учительница РСФСР» – ироническая подпись на фотографии рукой Аннэты Басс. Ленинград, 21 января 1951
Архив семьи Басс
В другом письме Аннэта сообщала:
На факультете у нас большие перемены в связи с этой всей критикой буржуазных ученых. Сегодня было совместное заседание кафедры ис[кусст]ва, на котором объявили, что наше отделение ликвидируется и нас сливают с историками, остаются же специализации по искусству.
Диплом остается таким же, как был раньше. Больше внимания будут обращать на историю. Среди студентов, очевидно, будет чистка. Радоваться этим преобразованиям или нет, сами не знаем. Двух профессоров нашего университета сняли: Пунина и Трауберга◊. Пунин читал западноевропейское искусство, а Трауберг – киноискусство. Пунин – один из лучших специалистов Союза, но в своих лекциях давал студентам неправильное освещение истории искусства. Так что то, что вы читаете в газетах, мы ощущаем на собственной шкуре.
Сняли с деканства Мавродина◊, теперь декан очень вредный. Как это для Мавродина – повышение или понижение, – непонятно[25].
Практически в каждом номере университетской многотиражки обличали неугодных, не стесняясь в выражениях и в лучших традициях наушничества: «…только из-за бесконтрольности и безответственности руководителей деканата, из-за недостаточной бдительности партбюро могли долгое время проповедовать свои „идеи“ на искусствоведческом отделении буржуазный эстет-формалист Пунин и растленный космополит Трауберг. Эти недостатки являются следствием потери большевистской принципиальности со стороны декана профессора В. В. Мавродина»[26].
На краю античного времени. Аннэта в центре. Керчь, лето 1952
Архив семьи Басс
В апреле Аннэта рассказывала родителям о студентке, попытавшейся защитить Леонида Захаровича Трауберга:
В субботу у нас был семинар по античному искусству в Эрмитаже, а с 1 до 6 – политинформация и групповое собрание. У нас в группе одна девочка-комсомолка написала письмо в «Ленинградскую правду» с защитой космополита Трауберга. Она слушала его курс киноискусства и точно не увидела в нем вредного. Вот мы и обсуждали ее поступок. Причем, посылая письмо, она не прочла ни одной статьи в газетах о его ошибках, чтобы, как она говорит, не изменить своего мнения о нем.
Сегодня у нас курсовое собрание, на котором будут решать, исключать ее из комсомола или только выговор вынести[27].
Однако отделение не закрыли и даже не утвердили проект его реформы, приехавший из Москвы декан сказал, что все остается по-старому и из Москвы пришлют двух новых профессоров, о чем Аннэта рассказала в том же письме. Несмотря на все напряженные обстоятельства, учеба продолжалась.
По пятницам продолжаю ходить на лекции Кагана по марксистской эстетике, а в вечернем университете в Доме искусств лекции теперь не интересные. Энтелис◊ музыку уже кончил читать, так что сейчас идет одна литература. Гуковского за космополитизм убрали из университета, поэтому и он там не читает[28].
На третьем-четвертом курсе из маститых преподавателей остались только Виталий Александрович Богословский◊ и Элеонора Петровна Гомберг◊. Богословский вел семинары по архитектуре и читал лекции по истории искусства. Элеонора Петровна была прекрасным специалистом по русской литературе и по русскому искусству рубежа XIX–XX веков и занималась не только разрешенными передвижниками, но и немодными тогда Константином Сомовым, Михаилом Врубелем и другими представителями «Мира искусства».
На раскопках. Аннэта первая слева. Керчь, лето 1952
Архив семьи Басс
Наиболее интересными для Аннэты по-прежнему оставались спецкурсы: Михаил Каргер вел искусство Киевской Руси; Анна Иванова, которая впоследствии будет дипломным руководителем Аннэты, читала искусство римских провинций; Анна Николаевна Вигдорчик◊ преподавала историю Нового времени; известный египтолог Милица Эдвиновна Матье◊ вела искусство греко-римского и коптского Египта. Кроме античности, были спецкурсы, посвященные русским и западноевропейским художникам: Георгий Ефимович Лебедев◊ читал о В. И. Сурикове, Элеонора Петровна Гомберг – о И. Е. Репине, Ирина Павловна Глинская◊ – о Рембрандте.
После сдачи летней сессии, как у всех студентов в советское время, у Аннэты были разные практики, а также поездки в стройотряды. Надо было поднимать страну после войны. Эти поездки сильно укорачивали летние каникулы, а следовательно, и пребывание любимой дочки в Куйбышеве, и Аннэта писала родителям:
Не расстраивайтесь, дорогие… ехать необходимо так же, как в войну необходимо было всем, кто может идти на фронт. Комсомольцы Ленинграда обязались построить 15 электростанций для колхозов Ленинградской области, из которых одну должен построить университет. У нас все комсомольцы едут на стройку, даже те, кто живет на Дальнем Востоке. Вообще это добровольно, но не ехать – совесть не позволяет[29].
Летом 1951 года студенты истфака ЛГУ – 120 человек со всех курсов – отправились на стройку в Приозерский район Ленинградской области. Работать нужно было в двух колхозах, расположенных на противоположных берегах огромного озера: 6 километров по озеру и 14 в обход. Основная работа Аннэты была на кухне: чистила картошку ведрами, варила супы и руководила.
Родителям, как всегда, писала содержательно и обстоятельно:
Все дни очень занята, сплю 3–4 часа, а так целый день на кухне. Но все-таки не очень тяжело, я думала, будет хуже. <…> Мамочка! Напрасно ты беспокоишься, ребята у нас очень хорошие, и отношения с ними тоже простые, дружеские, но всё в меру. Ты ведь меня знаешь, как я обычно бываю с ребятами, так и тут. Мямлин (однокурсник. – Н. Б.) разве иногда, как мы считаем, ведет себя по-хамски – знает, что надо что-нибудь принести, подать, и не делает этого нарочно. Это уж самое тяжелое преступление[30].
О «кухонном быте» тоже рассказывала:
На кухне у меня все, как положено в настоящих столовых. Плита небольшая, но очень хорошая; ребята мне каждый день усовершенствования вводят. Сначала было очень тяжело с кастрюлями, теперь и посуду еще привезли. Продукты получает начпрод (начальник продовольствия. – Н. Б.), девушка со II курса, я только готовлю. На кухню на сутки присылают наряд – двух девушек и двух ребят. Я в основном только руковожу.
Несомненно, способность руководить Аннэта унаследовала от мамы и бабушки!
Лагерь студентов находился чуть в стороне от колхоза, на месте старого финского хутора, где стояли хорошие дома со службами:
Мы живем в доме, девочки занимают три комнаты, здесь же и кладовая для продуктов. Напротив, метров в 10 кухня, в другой стороне рядом столовая. Ребята живут в старом сенохранилище[31].
Все постройки располагались практически на берегу Ладожского озера. Мама рассказывала о необычайно красивой природе – высоких соснах, шумевших на ветру, огромных валунах, поросших мхом, и глади самого озера. Она застала там дивные белые ночи.
В один из выходных дней, когда все студенты отправились на озеро гулять и купаться, она «умудрилась на ровном месте вывихнуть ногу»[32] и получить небольшой перелом. На этом ее стройотряд и руководящая работа по кухне были закончены. Студенты праздновали чей-то день рождения, а вечером был костер – «для меня уже прощальный». «Такого костра я еще в жизни никогда не видела: огромная ель стояла в центре. Весь вечер пели, мальчишки с Кавказа танцевали национальные танцы. Кончился костер в 2 ночи, а в 2:30 мы уже поехали. Провожали меня до больницы. …Везли меня в кузове грузовой машины на матраце, накрыли одеялом – в общем, даже лучше, чем в Л[енингра]де на скорой помощи»[33].
На раскопках. Аннэта в раскопе. Керчь, лето 1952
Архив семьи Басс
Почти месяц она провела потом в больнице, писала родителям: «…сплю, ем, читаю, играю в карты и домино». Читала много – в день по книге! Из-за болезни практику, которая должна была проходить на раскопках под руководством Виктора Францевича Гайдукевича◊, ей перенесли, и только следующим летом 1952-го она отправилась на восточный берег Крыма, в Керчь.
Аннэта (в центре) с подружками, справа Гела Смирнова. Ленинград, 1950
Архив семьи Басс
Археологические раскопки в Керчи произвели на Аннэту неизгладимое впечатление: с детства увлеченная античностью, она получила возможность прикоснуться к артефактам. А ведь это были раскопки легендарного Боспорского царства, да еще под руководством таких выдающихся археологов, как Виктор Гайдукевич и Анна Иванова. Фотографии той поры передают дух этой поездки и увлеченность раскопками, а дома в семейной коллекции до сих пор хранятся гипсовые слепки – память о найденных тогда фрагментах. Мама всегда с большим восторгом вспоминала ту экспедицию.
В марте 1953 года она писала родителям:
На этой неделе открылся пленум в ИИМКе (Институт истории материальной культуры. – Н. Б.). Шел 4 дня. Я была на двух вечерних заседаниях: открытии и закрытии, и на дивных заседаниях античного сектора. Гайдукевич делал доклад вчера и очень много внимания уделил нашим раскопкам на сельской усадьбе. Слушать было интересно, а главное, приятно видеть на экране то, что мы своими руками раскопали. В этом году должны кончить раскопки усадьбы. Так мне хочется туда поехать, а времени уже ни на что нет[34].
Время Аннэты уходило не только на учебу и экспедиции, но и на комсомольскую нагрузку – обязательную тогда составляющую общественной жизни. В школе она была председателем учкома, в университете «по комсомольской линии» она вела лекторскую группу, была шефом в ремесленном училище. В апреле 1951 года Аннэта стала внештатным инструктором райкома ВЛКСМ. В Центральном государственном архиве историко-политических документов Санкт-Петербурга, где хранятся дела комсомольских организаций, есть и личные документы Аннэты Басс[35]. Из них можно узнать, что на первом курсе (1949 год) она получила выговор за отказ отвечать на занятии по марксизму и за неудовлетворительное выполнение общественной работы. В короткой автобиографии она писала, что «на I курсе работала культоргом, с работой справлялась плохо, за что и получила выговор. На II курсе из-за болезни общественной работы не несла. На III курсе работала профоргом группы»[36]. Приведу здесь и характеристику на А. Я. Басс, выданную бюро ВЛКСМ истфака ЛГУ:
Тов. Басс за три года обучения в Университете проявила себя как серьезная студентка и хороший товарищ.
Все экзаменационные сессии т. Басс сдавала только «хорошо» и «отлично». т. Басс специализируется по античному искусству и много работает над овладением своей специальностью.
т. Басс активно участвует в общественной жизни группы. В начале этого года она была избрана профоргом группы. На этой работе она проявила себя заботливым и энергичным товарищем. Нужно отметить, что энергичность и умение работать явл[яется] отличительной чертой т. Басс.
На I курсе т. Басс был вынесен выговор за отказ по марксизму и за неудовлетворительную работу в качестве культорга группы.
Сейчас выговор с т. Басс снят, т. к. она своей работой доказала, что может серьезно относиться к своим учебным занятиям и общественной работе[37].
Удивительно читать эти строки сегодня: с одной стороны, точно подмечены главные качества Аннэты – серьезная студентка, хороший и заботливый товарищ, увлечена наукой, энергична, умеет работать, ведет общественную работу; с другой – эта необходимость соответствовать идеологическому формату. А мама и в партию-то вступила в 52 года по крайней необходимости ради любимого музея. Неудовлетворительный на первом курсе культорг в скором будущем начнет выводить Куйбышев-Самару в центр культурных событий и новаций целой страны. Но и тогда, и потом Аннэта умела поддерживать и помогать. Не по долгу комсомольского инструктора или профорга группы, а в силу своих человеческих качеств.
В письме родителям Аннэта рассказывала:
…Получилось так, что вечером в 8:30 я зашла в университет узнать, как сдают. А там оставалось еще 4 человека. Двое получили тройки, Чурсина – 4, Гела (Э. С. Смирнова. – Н. Б.) – 5. Надо было договориться о пересдаче троек. Ни Инка (И. Н. Липович. – Н. Б.), ни Гела этого сделать не могли, настолько были замучены, и попросили меня. Экзамен закончился только в 9:40, пока я поговорила – вот, опоздала к разговору (речь о телефонном разговоре с родителями. – Н. Б.).
Самая сдала часа в 3, отвечала хорошо, и в отзыве о сдаче группы экзаменатор отметил как лучшие ответы Мямлина, Ковтуна, Смирновой и Басс.
Даже сама не думала, что так все получится[38].
В ее университетскую компанию входили ребята, знакомые еще по самарской школе, и студенты – историки, филологи, искусствоведы, с которыми она познакомилась на факультете. Все они сформировали круг единомышленников и впоследствии стали известными искусствоведами. Со многими из них Аннэта сохранила крепкие дружеские связи и после университета.
Близкой маминой подругой со студенческих лет была Энгелина Сергеевна Смирнова◊, ставшая впоследствии выдающимся искусствоведом, выдающимся специалистом по истории древнерусского искусства. Вместе они готовились к экзаменам – то у Гелы дома, то у Аннэты на квартире, ходили в театр, на концерты и даже (!) интересовались футболом. Аннэта писала родителям:
За нашу команду я болела не меньше, чем те, кто сейчас в Куйбышеве. Когда передавали матч с московским «Динамо», я занималась у Гелы, мы вместе слушали репортаж, но трагедия была в том, что я болела за «Крылышки», а Гелка была против них… У нас дело дошло до драки. Вот![39]
Уезжая на каникулы в Куйбышев, Аннэта переписывалась с подругой, получала от Гелы длинные письма обо всем происходящем. В одном из них та признавалась:
…Между прочим, я тебе подложила свинью: у тебя там не было никакой темы (речь о кружке по современному искусству. – Н. Б.) и я насплетничала, что у тебя «Куйбышевские художники»[40].
Или в другом письме делилась такими переживаниями:
…Между прочим, была я на Нередице (церковь Спаса на Нередице. – Н. Б.). Она в ужасном состоянии. То, что начали немцы, доканчивает теперь новг[ородский] начальник отдела по делам архитектуры. Он считает, что все это сделали западные мастера, а сохранившиеся фрески стоят под открытым небом и скоро совсем погибнут[41].
После учебы их переписка продолжилась. Энгелина осталась в Ленинграде, работала в Русском музее – сначала экскурсоводом, а потом научным сотрудником в отделе древнерусского искусства. В письмах они обсуждали свои дела по работе, планировали совместные встречи в Ленинграде, Москве и Куйбышеве. Гела, кроме прочего, рассказывала о том, как живут ребята, с которыми они учились, чем занимаются по работе. Некоторые из них были ее коллегами в Русском музее.
Наталья Васильевна Тарановская◊ тоже пришла работать в Русский музей сразу после окончания университета. В годы учебы, как и Аннэта, она проявляла интерес к разным эпохам в истории искусства, но в Русском музее ее интерес оформился и сосредоточился на народном искусстве Русского Севера. Помню, как в 1974 году, будучи в Ленинграде вместе с мамой, мы заходили в Русский музей в отдел к Наталье Васильевне и она показывала удивительные экспонаты резьбы по кости, которые привозила из своих многочисленных экспедиций по Русскому Северу. А руководила отделом народного искусства их однокурсница Ирина Яковлевна Богуславская◊, которая, кстати, занимала свою должность завотделом более полувека.
Лиля Мягчилова, Аннэта Басс и Мира Иванова на демонстрации. Ленинград, 7 ноября 1952
Архив семьи Басс
В общежитии. Аннэта Басс (слева), Инна Липович (справа). Ленинград, 1951
Архив семьи Басс
Инесса Наумовна Липович◊ – мама называла ее и Липой, и Инкой – работала в Русском музее с 1976 года. Она занималась графикой, изучала деятельность творческого объединения «Мир искусства», посвятив ему свою диссертацию, и стала одним из уважаемых специалистов в области исследования искусства начала ХХ века.
Из университетского круга друзей был и Евгений Федорович Ковтун◊, или попросту Женька, как мама называла его в письмах. После окончания ЛГУ с 1956 года он работал в Русском музее и одним из первых начал заниматься русским авангардом. Произошло это, когда он познакомился в 1964 году с учеником Малевича, художником Владимиром Васильевичем Стерлиговым◊, а затем вошел в его круг по изучению теории прибавочного элемента. Скорее всего, именно к Евгению Ковтуну Аннэта Яковлевна обращалась за консультацией по поводу работ авангардистов в коллекции Куйбышевского художественного музея (далее – Куйбышевский музей, КХМ).
В общежитии. Аннэта Басс называла эту фотографию «Союз Республик» (казашка, еврейка, якутка, узбечка, киргизка, дагестанка, татарка). Ленинград, начало 1950-х
Архив семьи Басс
«Рождение Корма из камней морских, как Афродиты из пены». Верхний ряд слева направо: Игорь Мямлин, Инна Липович, Ирина Богуславская, Марина Сергеева, Таня Петрова; внизу слева Аннэта Басс, в центре Игорь Смольников. Петергоф, 1949
Архив семьи Басс
Игорь Гаврилович Мямлин◊, который также часто упоминается в маминых письмах, преподавал в Ленинградском высшем художественно-промышленном училище имени В. И. Мухиной, коллекционировал портреты и автопортреты русских художников XX века. Как и многие их сокурсники, он защитил диссертацию (его диссертация была о творчестве В. А. Фаворского), писал статьи и книги по вопросам классического и современного изобразительного искусства.
Удивительная плеяда выпускников 1953 года! Это был выпуск «первых» искусствоведов, как мама его всегда называла, большинство из которых после окончания университета работали в ведущих музеях страны, занимались наукой, писали книги и защищали кандидатские и докторские диссертации, каждый разрабатывал свою уникальную тему, чем развил и углубил отечественное искусствоведение. Все это стало возможным во многом благодаря фундаменту, заложенному в университете.
Неотъемлемая часть университетского образования – это воспитание в студенте ученого, поэтому требования к курсовым и дипломным сочинениям были очень высокими. И особую роль здесь играл руководитель дипломной работы. Аннэта всегда очень высоко ценила своего научного руководителя, которым стала Анна Павловна Иванова, археолог и видный специалист в области античного искусства.
Анна Павловна окончила Ленинградский университет в 1925 году по отделению археологии и истории искусства. Обучалась в аспирантуре Эрмитажа, где прошла серьезнейшую искусствоведческую школу. В 1939 году защитила диссертацию о боспорских саркофагах. Много преподавала: не только в ЛГУ, но и в Академии художеств и Педагогическом институте имени А. И. Герцена. Параллельно с преподаванием работала в Институте истории материальной культуры (с 1959 года он стал называться Институтом археологии). Круг ее научных интересов всегда был связан с античностью, в особенности с Северным Причерноморьем, где она принимала активное участие в археологических экспедициях по изучению древнего Боспорского царства.
Именно на почве интереса к античности и раскопкам в Керчи Анна Павловна и ее ученица оказались связаны в последние годы обучения Аннэты в университете. У них сложились очень теплые отношения, о чем тоже можно узнать из писем Аннэты родителям. Зимой 1953 года Анна Павловна тяжело заболела, и Аннэта неоднократно навещала ее в больнице. А летом, уже после защиты, Аннэта с подругой ездили к Анне Павловне на дачу: «Купили в „Норде“ большой торт: ведь надо было как-то отметить у нее окончание и выход ее книги»[42]. Скорее всего, речь шла о книге Анны Ивановой «Искусство античных городов Северного Причерноморья», вышедшей в издательстве ЛГУ в том же 1953 году.
В течение последнего курса Аннэта вовсю трудилась над дипломной работой, но и занятия в университете продолжались. В конце 1952 года она писала родителям: «Анне Павловне главу отдала, в среду она скажет результат… Теперь уже диплом откладывается до послесессионного времени. В университете занятий много, так как лекторы не успевают дочитать курсы и дают дополнительные лекции»[43]. Сдав на последней сессии советскую архитектуру, историю философии и эстетику, Аннэта вернулась к работе над дипломом: «18-го [февраля] сдала Ан[не] Павл[овне] II главу. Вчера получила ее обратно. А. П. довольна, замечаний немного, след[ователь]но, и исправлять надо мало. Я к А. П. езжу два раза в неделю в больницу и консультируюсь. …Надо писать III главу по материалам Эрмитажа. Пока оформляю пропуск и ничего не делаю»[44]. Но даже если в письмах Аннэты встречаются жалобы на то, что работа идет слишком медленно, она уже вовсю планирует, чем будет заниматься в ближайшем будущем по окончании университета.
Аннэта Басс. Ленинград, март 1952
Архив семьи Басс
Несколько раз у нее мелькает идея снова поехать на раскопки, но этому уже не суждено было случиться, все время уйдет на хлопоты по оформлению на первую и, как окажется, единственную в ее жизни работу.
Как и всегда, период перед и после защиты – самое беспокойное время:
С 1–4-го все дни бегала от университета в Русский музей и в Академию художеств, ходила ко всяким специалистам на консультации, получала диплом и т. п. В университете в отделе кадров творится нечто страшное, как на городской станции. Очереди занимают с утра, а прием только 2 часа, невозможно подступиться. На истфак прибыли путевки только из министерства народного образования в железнодорожные школы. Министерство культуры заявки не прислало, может быть, пришлют 6–7-го, а может быть, и 15-го. Соответственно, нет и подъемных[45].
С аспирантурой вопрос тоже не был решенным, хотя, казалось, поступление в нее закономерно должно продолжить путь молодой и перспективной выпускницы. «Об аспирантуре я пока ничего не говорю, – писала Аннэта родителям в июне 1953-го. – Скоро приедет Савинов◊ из Русского музея, я пойду к нему, возьму тему научной работы. А потом будет видно, через год, надо поступать в заочную аспирантуру или можно будет защитить диссертацию и так. Этим летом у меня нет ни времени, ни сил, чтобы еще в августе сдавать экзамены в аспирантуру»[46].
Забегая по времени немного вперед, скажу, что в аспирантуре Аннэта все-таки отучилась. Ее темой было искусство первых лет Октября, которое в конце 1950-х отодвинулось на периферию внимания искусствоведов, а произведения первых лет советской власти скорее подлежали уничтожению, чем изучению. Интерес Аннэты к культуре провинциального Куйбышева по времени не совпал с интересами маститых ученых, а в науке и искусстве стояли другие приоритеты. В 1958 году она сдала кандидатские экзамены, но вынуждена была оставить работу над диссертацией. За возвращение Аннэты в аспирантуру хлопотала ее университетская подруга Энгелина Смирнова, она писала Аннэте, что профессор Алексей Николаевич Савинов «готов тебя принять и беседовать с тобой»[47]. Но возвращение в аспирантуру так и не состоялось, что не помешало Аннэте Яковлевне стать великолепным знатоком и практиком музейной работы.
Вероятно, с Савиным Аннэту и познакомил тогдашний директор музея Владимир Иванович Володин◊, об участии которого в профессиональной судьбе Аннэты я еще не раз буду говорить, столь значимой станет его фигура. А переворачивая страницы детства и университетской юности, я процитирую слова любимой маминой подруги и соратницы Натальи Кочубеевской, с которой они были знакомы почти всю жизнь.
Нетик, мой Нетик, подружка моя! Завтра тебе 90, и почти 80 лет мы знакомы. <…> Ты старше меня на несколько классов и не замечаешь меня, но я вижу тебя – красивую, с очень правильными чертами лица, активистку, отличницу. Потом мы почти одновременно учимся в Ленинграде, а в 1957 году… я прихожу в Музей, и вот тут начинается не только наша совместная работа, но и самая тесная дружба и связь…[48]