Я рада, когда Девятая Матерь решает отчитать меня в спальне младенцев – там запрещено использовать розги.

Малютки тихо спят в застеленных рыхломхом колыбелях. Как вдруг одна из них открывает рот и издаёт звук, способный расколоть потолок – даже потолок из умолкамня, нависающий над нашими головами. Девятая Матерь достаёт её из кроватки и качает на руках, чтобы успокоить.

– Там, – произносит она, кивая на сундук, покрывшийся потёртостями и пятнами за годы солёной сырости, – бинты.

Дрожащими ладонями ищу кусок ткани, чтобы остановить кровь.

Только когда я обмотала большой палец шёлком сверкача, Девятая Матерь заговаривает снова:

– Знаешь, для чего нам нужны правила, Дельферния?

Слёзы застилают мои глаза, и мне нет дела, нет дела, нет дела, для чего они нужны. Рыдающая малышка, кажется, разделяет мои чувства.

В комнате полно младенцев, но эту кроху принесли совсем недавно. Всякой девочке, рождающейся в Пагубагоне, преподносят в день её появления на свет зеркало. И то, как она будет с ним обращаться, предопределяет, очутится ли она здесь или останется во внешнем мире оттирать полы, отмеченные поступью владеющих.

Эту малютку, завёрнутую в расшитый плащ, доставили на прошлой неделе. Видимо, она отвернулась от своего отражения, как и все мы. Именно поэтому нас называют отвернувшимися. Ведь мы, вместо того чтобы приняться искать в отполированном золоте свои глаза, отвернули от него лица.

Девочки, создающие мерцание, не должны быть увлечены собой. Им предстоит удерживать в своих костях целые миры и слушать, слушать, слушать. Им предстоит отвернуться от того, кем они являются и кем хотят быть.

– Правила, – говорит Девятая Матерь, – нужны, чтобы научить тебя выживать. Ты ведь хочешь жить?

– Да, – отвечаю я.

Но это верно лишь отчасти.

Ведь кое о чём я молчу: я хочу жить за пределами обители.

– Славно, – говорит Девятая Матерь. – Это зрелище послужит тебе уроком.

Она проходит в дальнюю часть комнаты, где кладёт малышку, выгнувшуюся в крике, на стол с гравировкой в виде разбивающихся волн.

– Что вы собираетесь сделать? – говорю я. Она сделает ей больно, я в этом уверена. Пульсация в большом пальце простреливает в сердце контрапунктом.

– Когда море поглотило Поющую Морю, – говорит Девятая Матерь, обводя большим и указательным пальцами белые запястья малышки, – Девятый Король издал закон. Согласно ему, часть души всякой отвернувшейся должна быть отделена.

– Отделена? – Теперь я сжимаю собственное запястье.

Она сделает ей больно, она сделает ей больно…

Девятая Матерь продолжает держать запястья малышки. Стоит совершенно неподвижно, закрывает холодные как металл глаза, опускает подбородок, ладони обращены к младенцу.

И тогда я вижу, что она делает.

Порой я забываю, что Девятая Матерь когда-то была такой же девочкой, как я.

Рыдания малышки звучат хрипло, как завывание ветра.

И Девятая Матерь позволяет им проникнуть в её кости.

Создаёт мерцание.

Вот только пряди у неё за спиной не сияющее золото, а скрученные ленты из серебра и теней. Они вырываются в воздух как птицы со сломанными крыльями.

Она поворачивается к тускло посверкивающим прядям, берёт их в ладони и разминает. Встаю на цыпочки, чтобы посмотреть, что она делает – что она создаёт.

Когда её пальцы разжимаются, я вижу, что это маленький браслет из матового серебра.

Она надевает его на запястье малышки, ждёт два-три вдоха, и кроха замолкает – губы сжаты тонкой полоской, синие глаза смотрят в одну точку, смаргивая слёзы. Девятая Матерь снимает браслет и кладёт его в карман. Кожа крохи в том месте, где её коснулся металл, слегка потемнела, словно грозовые тучи перепутали её с небом.

На корне языка каплей собирается горечь.

– Вы отняли ту её часть, которая плачет.

Девятая Матерь раздевает малышку и комкает её спальный халат, заменяя его на выкрашенную в цвет грязи ночную рубашку.

– Вы отняли ту её часть, которая плачет.

– Я избавила её от вопросов, – говорит Девятая Матерь, поднимая младенца. – Теперь её ничто не беспокоит. Её ничто не тревожит.

Оглядываюсь вокруг. Все остальные малыши в комнате мирно спят, словно сама дрёма видит их во сне.

И понимаю, что и у них она забрала вопросы.

Пробегаю вдоль рядов колыбелей.

На запястье у каждой малышки замкнулась кольцом серая дымка.

– Вы сделали это со всеми, – говорю я. Голос твёрд, как кулак.

Никогда раньше не замечала шрама у себя на руке, но, видимо, просто не всматривалась. Я и не думала, что там есть во что всматриваться. Начинаю закатывать рукава.

И тут Девятая Матерь опускается передо мной на колени, расправляя манжеты.

– У тебя такой нет, – произносит она.

Таращусь на морщину между её бровями.

– Нет?

– День, когда объявили о смерти Поющей Морю, – говорит она, глядя мимо меня, – это день, когда ты появилась в обители. В Пагубагоне проходил фестиваль в честь нового закона – фестиваль вопросов. Пока я занималась хлопотами, играла музыка. Твой класс был первым на очереди. Я уложила тебя в колыбель – ты всегда спала так крепко, словно по твоим венам струились колыбельные, – и когда другие заревели, я вытянула из них все заботы и тревоги. Создала из их стремлений покорёженное серебро. Сковала их им. Показала, насколько оно бесполезно – просто безжизненный металл без капли тепла, который не принесёт им никакой пользы. И они замолчали. Одна за другой замолчали. С тех пор никакого плача.

– Не понимаю. Вы отделили их умение плакать? Или способность задавать вопросы?

– Плач зарождается в сердце девочки там же, где и вопросы.

– А меня…

– Я не смогла. Не смогла.

Девятая Матерь сказала, что малышку теперь ничто не беспокоит. Что её ничто не тревожит. В отличие от меня. В моём животе вопросы, словно кончики ногтей. В моей крови гудение, которое никогда не прекращается. Гудение, которое я сейчас не могу облечь в слова. Сглатываю, сглатываю ещё, но язык по-прежнему распухший, заполняет рот, словно ложка рагу из морецветов.

– Знаешь, кем была Поющая Морю, Дельферния? – шепчет Девятая Матерь. В её глазах стоят слёзы. – Она была девочкой, задававшей вопросы. Превратилась в женщину, задававшую вопросы. А этого Пагубагон никак не потерпит.

Она поднимается. Проводит ладонью по моей макушке.

– Я преподнесла тебе дар, Дельферния. Не тронула твою душу. Во имя Первой Матери, не растрать его впустую, вымочив лёгкие насквозь.

«Дар». Лёгкий поцелуй словом. Девятая Матерь неспособна дарить. То, что она преподнесла мне, – бремя, тяжёлое, словно лопата земли. То, что она преподнесла мне, – осознание собственной неполноценности. Не будь у меня вопросов, я была бы как те другие. Создавала бы мерцание без всяких проблем, и меня выбрал бы один из владеющих, и я бы никогда не узнала тоски по пению.

– Теперь ступай, – бормочет Девятая Матерь. – Веди себя хорошо.

Вот только хорошие девочки не поют в дуплах деревьев, не встречаются взглядами с владеющими по ту сторону стен. Не поднимают взора в шептальне, не приближаются к лицу Первой Матери. Не улыбаются, когда слышат о проступках Поющей Морю, пожарах, устроенных ей в садах, о том, как она осквернила сад Всех безмолвий, прогремев голосом по металлу.

В отличие от меня.

Так я понимаю, что никогда не стану хорошей – разве что вырежу сердце у себя из груди.

Разве что Девятая Матерь вырвет голос прямо у меня из горла.