Обычно мне не нравятся уроки истории, но сегодняшний всё равно что с крыльями. Ведь сегодня мы узнаем о Поющей Морю – в качестве предостережения, и только.

Девятая Матерь уже кое-что рассказывала мне про Поющую Морю: гибель дерева с дуплом – всецело её вина. Это она учинила в обители пожар, когда ей было столько, сколько сейчас мне. (Что довольно легко устроить в месте, сделанном из умолкамня, который вспыхивает пламенем, стоит по нему ударить под определённым углом.)

Девятой Матери хочется, чтобы я ненавидела Поющую Морю, её пение и то, как она отправилась за него в волны. Девятая Матерь вырастила её и говорит, что та всегда была бедовой, бедовой, бедовой. Но мне Поющая Морю никак не видится смутьянкой. Её огонь высвободил мне местечко для пения.

И, сказать по правде, я грежу о пожарах.

О том, как обитель сгорает дотла.

«Молчи».

«Молчи».

«Молчи».

Взгляд Девятой Матери будто ссадина.

– Я видела её насквозь, – говорит она.

Имеет в виду, что подсчитывала промахи Поющей Морю столь же дотошно, как мои. Это одна из причин, почему Поющая Морю мне близка, пускай она в прошлом и мертва, как Первая Матерь. Должно быть, ей было знакомо чувство, с которым носишь слова Девятой Матери всё время, словно мокрое платье, прилипающее к телу.

Девятая Матерь разрешает нам постоять на Зубном Ряду вразброс, велит поглядеть наверх. Мы всегда смотрели на Поющую Морю – с колыбели видели её там, вырезанную в высоком гладком куполе обители с небодверью над сердцем. Волны разбиваются о неё. Море надето на неё словно платье. Золотые штрихи подёргивают щёки и лоб. Дневной свет, прорезываясь сквозь крошечные отверстия в камне, посверкивает вокруг её головы, так что её венчает само солнце. Во снах она напевает мне колыбельные, уткнувшись в мои невредимые щёки. «Не молчи, – говорит она. – Пой».

Но Девятая Матерь вырезала её там собственноручно, чтобы напомнить нам: девочек с певчими горлами поглощает море.

Неважно. У моего сердца своё прочтение.

Качаю головой, силясь прогнать из головы мысли – мысли о пении в дупле, о тех искорках-птичках, скользящих по волнам лунного света. Мысли о глазе, который увидела по ту сторону стены, и о мальчике, которому он принадлежал, – о владеющем, который меня увидел. Владеющем, который меня услышал.

– О Поющей Морю, – говорит Девятая Матерь, – я расскажу вам три факта. – Её язык стискивает слоги. Она прочищает горло с таким звуком, будто вытряхивает пыль из лёгких.

Три факта за двенадцать лет. Девятая Матерь скупа на откровенность.

– Во-первых, она родилась в добропорядочной семье – их винить не в чем.

Она опускает подбородок, прикасается пальцами к губам, благословляя род Поющей Морю, за ней повторяют те другие. Вглядываюсь в их лица, отвёрнутую щёку за отвёрнутой щекой.

Знаю их всю жизнь – с тех пор, как нас принесли сюда, положив в застеленные рыхломхом колыбели, – но ни разу не говорила ни с одной из них дольше нескольких минут. Когда же мы говорим, то делаем это только затем, чтобы озвучить то, что заранее известно. Они, те другие, не умеют думать своей головой. Так что я научилась разговаривать вместо них с деревьями и птицами.

– Во-вторых, – говорит Девятая Матерь, – вот что: Поющая Морю была отвернувшейся Девятого Короля – до того, как стала его женой и королевой. Она была хорошей правительницей, пока не замыслила спеть песню в Скорбном дворце двенадцать лет назад. Песню собственного сочинения. Она осквернила сад Всех безмолвий на глазах у владеющих Пагубагона, и море наказало её в ту же ночь. Поднялся шторм – худший за всю историю острова, – чтобы вырвать её из постели. С тех пор кровати в замке расставлены так, чтобы спящие всегда видели море. Даже те, кто грезит, должны быть настороже.

Собираю губы в сухую складку, сдерживая улыбку, глаза увлажняются, в ушах звенит. Поджигательница пела в доме самого Девятого Короля. Само собой, это не должно меня восхищать. Это должно меня ужасать. Или, во всяком случае, не вызывать интереса, как в случае с теми другими.

– И в-третьих, – говорит Девятая Матерь.

Не хочу, чтобы она озвучила третий факт. Не сейчас. Хочется растянуть момент. Не желаю, чтобы история закончилась. Представляю, как слова долетают до меня на крыльях птицы (обычной, не золотой). «Не думай об этом, Дельферния. Молчи».

Девятая Матерь старается, чтобы её речь звучала взвешенно и неторопливо. Но за ней слышен рык ненависти.

– Да будет известно, что Поющая Морю, поглощённая волнами за непослушание, так опозорила королевскую семью, что Девятый Король схватил воспаление лёгких и умер ужасной, удушливой смертью. На совести Поющей Морю лежит его кончина.

Девятая Матерь замолкает. Сглатывает, словно в горле застрял комком затвердевший растительный сок.

– Хвала Первой Матери, что предательство не течёт в фамильной крови. Поющая Морю происходила из хорошей семьи, и у неё родилась Королева-дитя – сильная правительница, которая знает, что законы Пагубагона созданы, чтобы их соблюдали.

Королева. Королева-дитя. Впервые о ней слышу.

Поднимаю взгляд на Поющую Морю. Лицо ожидаемо искажено ужасом, но в глазах проскальзывает кое-что ещё. Я это знаю и знала всегда: она была рада умереть за пение. Она знала: море заберёт её, если она споёт. И всё равно подала голос. Моё сердце наполняется шелестом перьев.

Так увлечённо разглядываю её лицо – всё разглядываю и разглядываю и нисколько не думаю о стенах, каменных флейтах и кареглазых владеющих, – что не могу сдержать вопрос, срывающийся с губ:

– Почему Девятая Матерь изобразила в твоих глазах борьбу?

И когда те другие расступаются, я понимаю, что Девятая Матерь меня услышала.

Она хватает мою правую руку – с силой. Вскрикиваю и пытаюсь вырваться, но она лишь крепче стискивает и без того истерзанные пальцы. Она бьёт по моей руке с такой силой, что я вижу звёзды перед глазами.

Со стоном падаю на колени. Болью охвачена не только рука – всё тело от корней кудрей до поджатых пальцев ног. Я вся горю, горю, горю.

Хочу спросить, почему она так поступила, но уже знаю ответ. Он заключён в самом вопросе, словно желток внутри варёного яйца обителькрыла.

Она так поступила, потому что ненавидит Поющую Морю.

Она так поступила, потому что ненавидит меня.