Что-то царапает моё плечо.

Взвываю, поворачивая голову, и вижу огромное крыло, заслоняющее облако, – тёмное как камень и острое как нож.

Блай хватает меня за руку. Мимм и Плутня врезаются в грудь, забираясь под жакет. Меня затаскивает на спину Сумерек.

Сумерки мчатся дальше, навстречу рёву ветра. Сжимаю покрытые коркой соли перья окровавленными ладонями, слёзы текут по моим щекам.

Мы держимся ровно, летим всё ниже, и ниже, и ниже, и всё, на что я надеюсь, – что у нас получится поймать Линну и Королеву-дитя на широкую спину Сумерек.

Но тут я замечаю обитель.

Обитель, вдалеке, её остров.

В огне, в огне, в огне.

Столб пламени на фоне моря.

Мост из торчащих шипами скал, соединяющий обитель и самую дальнюю границу Пагубагона, усеян крошечными силуэтами – выпущенными отвернувшимися. Они свободны. Но обителькрылы. Все те обителькрылы…

Девятая Матерь никогда бы не пришло в голову их отпустить. Они заперты там. Знаю: я слишком далеко, чтобы это было взаправду, но чувствую запах обугленных перьев, слышу песни, удушаемые дымом. Даже ощущаю во рту металлический привкус расплавленного мерцания. Мимм и Плутня трепещут у моей груди, и меня наполняет резкое, пронзительное беззвучие.

Моё сердце оставляет всякую попытку борьбы.

А когда моё сердце перестаёт бороться – когда в нём не остаётся бури и звуков, – Сумерки жить не могут. Золотая душа покидает тело. На мгновение я вижу душу, которую напела – чудовищную душу, появившуюся из моих костей, – на фоне бескрайней черноты неба. Но затем та взмывает прочь. Ещё одна златопёрая птица потеряна навсегда. Крылья Сумерек – крылья Ульна – трескаются под нами, как закалённое стекло.

И я падаю.

Мы все падаем.