Ем языкоплод под цепкими взорами каменных глаз, сидя на полу в комнате лиц.

Портретам будто известно, что у меня есть вопросы.

Но пристальный взгляд Поющей Морю напоминает мне: задающаяся вопросами девочка способна на многое. И я всё ещё помню, каково это – петь для кого-то – для Линны, Линны, Линны. Смотреть, как загораются её глаза при виде золотых птиц.

Щёки болят. Замечаю, что улыбаюсь. Даже пыль, плывущая по воздуху, словно мельчайшие, доступные воображению звёзды, кажется мне красивой.

Пока не слышу звон.

Такой громкий, что портреты на стенах гудят.

А затем появляется Блай, оставляя мокрые следы, которые говорят мне, что он опять был в пещере.

– Это колокол секретов, – говорит он. – В него звонят, когда правители открывают скрытые истины. – Скрытые истины. Сокровенный. Сквозь камень вновь доносится грохот. – Несколько раз в него звонят в новых скорбях, затем несут в перьевал… – Но что он говорит дальше, я не слышу. Большой палец саднит. Роняю вазу с языкоплодами. Она с треском приземляется на пол. Пыль поднимается, покрывая мои губы. Выбегаю из комнаты. – Постой, – кричит Блай. – В бегущих ногах не бывает мудрости…

Но я не могу ответить и не могу ждать. Глаза выдадут, что моя совесть нечиста. Вчера я слышала шаги в Сокровенном, а теперь Королева-дитя собирается рассказать секрет.

Я знаю, знаю, знаю.

Она слышала, как я пою.

Весь Пагубагон собрался у перьевала, чтобы услышать объявление Королевы-дитяти.

Жёны разглядывают свои отражения в пригоршнях полированного золота. Стиральщицы следом, некоторые из них держат за руки маленьких детей. Владеющие смеются, открывая рты достаточно широко, чтобы попробовать солнце языками. Отвернувшиеся вьются рядом. Пришли даже мужчины не из числа владеющих, с мозолистыми руками и босыми ногами. Они те, кто превращает мерцание в подносы и безделушки, те, кто ловит угрей, которых господин Кроуиф спускает через небодверь. Те, у кого нет музыкальных способностей. Те, кого сопровождает беззвучие. Те, кого пагубагонцы не замечают. Невидимки. Я их вижу. Возможно, потому что мои ноги тоже мёрзли. Возможно, потому что знаю, каково это: видеть и быть невидимой.

Но сейчас не могу думать о них – мужчинах и мальчиках, знакомых с солью, грязью и металлом гораздо лучше меня. Потому что море идёт за мной.

Проталкиваюсь мимо талий и выступающих бёдер, твёрдых спин и мягких животов, чтобы подобраться ближе. Пожилой владеющий проливает напиток – языкоплодовый сок, красный и липкий, – мне на плечо. Он говорит:

– Простите, мисс. – Но затем, когда взгляд падает на моё проколотое ухо, понимает, что я отвернувшаяся, и его лицо искажает гримаса отвращения. – Прочь с дороги, – рявкает он. Продвигаюсь дальше – пока перьевал не становится виден сквозь столкновение локтей – скрытая.

Сокровенный.

«Молчи».

Господин Кроуиф ждёт посередине сооружения в форме пера, рядом с ним большой золотой колокол. Он стучит молотком по блестящим узорам, и звук раздаётся снова. Звук красивый, но у господина Кроуифа такой вид, словно он сжимает зубами лезвие.

Затем появляется Королева-дитя. Проходит мимо статуи Рулуна Арфермола и спускается по трём ступенькам, ведущим в перьевал. Золотые туфельки ступают по земле так тихо, что кажется, будто она парит. Первая Мать гордилась бы ей. Она направляется к господину Кроуифу. Жители Пагубагона восхищённо вздыхают, тянут руки, чтобы коснуться рукавов её платья, расшитых радужной рыбьей чешуёй. Её платье цвета морской пены. Вуаль, покрывающая лицо, жёсткая, как клетка.

Когда она подходит к господину Кроуифу, тот снова звонит в колокол, кривясь.

– Сегодня, – говорит Королева-дитя, – фестиваль секретов. Этим вечером вы пошлёте признания в море. Но утро отведено для моей скрытой истины.

Фестиваль секретов.

Звучит как хороший день для смерти поющей девочки.

– После фестиваля Поющей Морю мне всегда снятся кошмары, – продолжает Королева-дитя. – Прошлой ночью я незаметно выбралась из постели. – Владеющие радостно кричат, поднимая руки и хлопая в ладоши. Колокольчики на их рукавах злобно звенят. Жёны и стиральщицы шепчут и одобрительно кивают. Отвернувшиеся молчат. Каждый думает, что это весь секрет.

Но Королева-дитя продолжает говорить:

– Ночь очистилась от облаков. Я хотела увидеть звёзды.

Возгласы и звуки колокольчиков стихают.

– Прогуливаясь, – говорит она, – я услышала прекрасный голос. Певший. Казалось, он поднимался из ниоткуда. Из-под земли.

Из-под земли.

Сокровенный.

Всё ещё жду, когда Королева-дитя раскроет секрет. Всё ещё жду, когда она приговорит меня к смерти.

Господин Кроуиф потирает челюсть, словно у него болит зуб.

– И мне пришла в голову престранная мысль, – продолжает Королева-дитя. – Голос. Он звучал. Звучал как…

Но Королева-дитя не успевает закончить предложение. Потому что господин Кроуиф берёт её ладонь, сжимая пальцы до того сильно, что она вскрикивает. Она пытается отстраниться, но он наклоняется и шепчет ей на ухо. Хватает за руку и толкает от колокола секретов, вверх по ступеням, прочь из перьевала, сквозь расступающуюся толпу, назад к Скорбному. Она всё сопротивляется и сопротивляется, но он напирает.

Владеющие неуверенно аплодируют, колокольчики на рукавах мерцают. Жёны поправляют юбки, целуют друг друга в щёки, будто делятся между собой собственными секретами. Удаляются, стуча деревянными каблуками. Стиральщицы шаркают по земле. Отвернувшихся уводят.

У меня внутри холод, будто проглотила сырого угря. Но я жива, жива. Сегодня море меня не заберёт. Спотыкаясь, пробираюсь сквозь гам. Всё, чего я хочу, – уйти подальше от перьевала. От всего. От Пагубагона.

Но я знаю, что это так же глупо, как желать, что птица в клетке взлетит.

Никто не покинет это место – ни принцы, ни королевы-дети. Ни даже птицы, чьи крылья блестят при взмахах. Не говоря уже о задающейся вопросами девочке, в карманах которой нет ничего, кроме секретов и страха.