Какое-то время я оставалась в своей жуткой камере одна. Было темно, холодно, голодно, но тихо. Никакой толпы, воплей судьи и гнусных комментариев. Очень хотелось пить, но от надзирателей-орков я получила только взгляды, полные отвращения, и пару сальных шуточек. На вонь уже не обращала никакого внимания. Но боль не давала погрузиться в спасительное забытьё. Разодранная спина и ноги болели. Унизил, искалечили, изуродовали, в чём только ни обвинили! Есть ли у меня надежда на будущее? Или мой приговор уже подписан?

Должно быть, дознаватель Борх и Лисандр застряли в суде. Накажут ли Синдара? Или он отныне неприкосновенен? Моя судьба была мне уже понятна, выбраться не получится. Но неужели те, кто затащил меня в эту ловушку, не понесут никакого наказания за то, что погубили невинную душу?

Так странно и горько: меня судили за сотрудничество с бывшим генералом, объявленным изменником государства, а ещё за магический дар, дающий мне какие-то преимущества в виде невосприимчивости к фейскому волшебству. Но это вся моя способность? Я не смогу с её помощью защитить себя, не смогу дать отпор врагу?

Все говорят об инициации. В чем она заключалась? Если мне будет очень больно, моя магия проснётся?

Вопросы теснились в голове, устраивая жуткую мешанину. Но вскоре я просто перестала думать об этом. Всё равно не было никакого смысла. В минуты накатывающего страха и горечи я вспоминала маму и брата. Мне больше не удастся их увидеть. Я звонила ей несколько дней назад, чувствовала ядовитую тревогу. И мама сразу услышала, что мой голос изменился. Снова начала упрашивать вернуться домой. И снова мне пришлось солгать, что у меня всё прекрасно.

В сотый, в тысячный раз я горько пожалела о своём упрямом решении поехать в столицу и довериться Лике. И теперь, лёжа на вонючем матрасе, пропитанном грязью, моей кровью и кровью других жертв, я тихо заплакала от слабости, трусости, бессилия и боли.

Никогда не думала, что меня можно так легко сломать. Никогда не думала, что способна так быстро сдаться!

Вдоволь наплакавшись, наохавшись от боли, я всё же задремала.

А через какое-то совсем непродолжительное время меня разбудил оглушительный скрип тяжёлой железной двери.

В камеру вошёл огромный орк, пребольно пнул меня ногой в живот, да так, что я отчаянно скрючилась, заставил подняться на ноги, выволок в тёмный коридор и повёл куда-то в промозглую тьму.

Я отчаянно пыталась поспеть за ним, иначе он выдернул бы мне все волосы. Ковыляла, как древняя старуха, отдуваясь от боли, рыча и всхлипывая.

— Как хорошо ты ходишь! — заржал орк. — Мало тебя пытали. Ничего-ничего, сейчас ещё одна порция боли подъедет.

Усилием воли я заставила себя не падать духом раньше времени. Быть может, он лжёт? Но меня привели всё в тот же зал правды. Жарко натопленное место с орудиями пыток, со следами моей крови. Думаю, даже стены впитали мои отчаянные крики. А на месте меня ждали не только дознаватель Борх с Лисандром, да ещё и Таиргат собственной персоной, чьё имя я так беспечно назвала в суде.

Первое, что сделал этот сукин сын, — подошёл ко мне и со всей силы ударил по лицу. Я удержалась на ногах каким-тот чудом.

— Думала очернить мою репутацию, смертная тварь? — прорычал он, и столько ярости было в его голосе, что глубоко в душе загорелся огонёк злорадства. Мне хотя бы удалось выбесить эту самодовольную, гнилую мразь!

— Там нечего чернить… — фыркнула я, вытирая кровь с лица, медленно поднимая голову и скалясь. — Просвета нет…

Он замахнулся снова, но Борх тихо сказала:

— Господин Сарвинус, не нужно. Мы сейчас всё сделаем сами, и эта девчонка перестанет паясничать. Хотите послушать вопли боли? Смертные кричат громко, жалобно и очень музыкально.

Таиргат покосился на меня с ненавистью, но бить больше не стал. Выпрямился, мрачно взглянул на Борха и ответил:

— За ночь вы должны закончить. Утром мне нужно быть на совете. Хочу доложить королеве, что гнилое, ведьмовское начало этой девки доказано. Приступайте.

К чему приступать? К обряду инициации?!

Не успела я что-то сказать, как два орка схватили меня и кинули на массивный, деревянный стол у стены. На запястьях и лодыжках щёлкнули железные обручи.

Всё. Я обездвижена, совершенно беспомощна и обречена.

— Не нужно! — выдохнула, всё ещё надеясь воззвать к их жалости, не понимая, что именно меня ждёт. — Я не совершала никаких преступлений!

— Вот она, суть смертных! — жёстко хохотнул Лисандр. — Сначала накуролесят, а потом просят пощады.

— Зря ты упомянула имя моей семьи на суде, — заявил Таиргат, почти рыча, люто глядя в мои глаза. — Если бы молчала, может, разжалобила бы меня. Никто не злит Сарвинусов. А теперь терпи и молись своему божеству, чтобы твои крики разжалобили его.

Откуда-то из тёмного угла выплыла высокая фигура в чёрном саване. Мне удалось рассмотреть лишь руки — костлявые, жилистые, искривлённые. В капюшоне клубилась тьма. Это явно не фейри. Старость не уродовала фейри. Что за чертовщина?!

В глубине капюшона, в самой его тьме, сверкнули два красных глаза, и я охнула от ужаса. А потом завизжала от всепоглощающей, ослепительной и оглушающей боли, прокатившейся по всему телу ревущим пламенем.

Не понимая, что происходит, я выгибалась, дёргалась, вырывалась и билась, пытаясь высвободиться, как раненый зверь. Сначала молила о пощаде, а потом о смерти. Незнакомец в саване просто держал руки в воздухе над моим телом и шевелил пальцами. От каждого такого шевеления меня будто выворачивало наизнанку, выкорчёвывало, разрывало, жгло.

— Ну что? — спросил нетерпеливый Таиргат. — Есть там магия?

Но неизвестный в саване молчал.

— Прошу вас, господин Сарвинус, немного терпения, — попросил Борх.

— Что с её кожей? — выдохнул Лисандр.

— Раны проступают. Поэтому обряд инициации и опасен: испытуемый либо погибает, когда его тело не выдерживает, либо выживает, но помнит эту боль всю оставшуюся жизнь…

От ужаса и мучений я несколько раз теряла сознание. Но этот псих в саване возвращал меня обратно.

Я вся стала болью! Меня трясло, по ощущениям, кожа лопалась, кости покрывались трещинами, ломались, в моём теле не осталось живого места.

И в тот момент, когда я почувствовала, что умираю, боль начала отступать. В жилах потекли энергия, мягкое, приятное тепло. Будто солнечный свет проник в мои жилы. Мучения словно отступили на второй план: не исчезли полностью, но больше не сводили с ума.

Я затихла, а стоило прикоснуться ко мне этому уроду в чёрном, меня ослепило от такой жуткой боли и яркого света, наполнившего камеру пыток, что я оглохла от собственного визга. Меня окутало сияние, обжигающее раны, но и будто исцеляющее их.

Какое-то время мне удавалось оставаться в сознании. Лисандр что-то мрачно тараторил, Таиргат молчал с напряжённым видом, Борх подошёл совсем близко, наклонился и начал внимательно рассматривать моё тело.

— Не подходи, — голос незнакомца в саване оказался хриплым, скрипучим и отвратительным. — Пробудившаяся магия непредсказуема и неуправляема. Эту смертную нельзя трогать несколько дней, если не хотите увечий или вовсе распрощаться с жизнью.

— Значит, это оно? — услышала вопрос Таиргата. — Можно докладывать о том, что пособница Дагана ведьма?

— Да, — подтвердил чёрт, что выкорчёвывал из меня душу, — эта смертная оказалась ведьмой. И, полагаю, она довольно сильной. Её магия пробудилась быстро и попыталась защитить свою владелицу от боли, заглушить мучения. У этой смертной есть все шансы быстро обучиться и стать полезной королевству.

— Майтейра не станет работать с этой ведьмой, — заметил Таиргат.

— Это вы так решили? — усмехнулся Лисандр. — Достопочтенный Верховный король не раз обращался к ведьмовским услугам. Кто, по-вашему, помог ему так легко подавить восстание лорда Теней?

— Я не допущу, чтобы эта смертная падаль появилась в рядах тех, кому бы Майтейра позволила работать на королевство, — фыркнул Таиргат. — Ей не место в Талмааре. Подпишите бумаги, что стали свидетелем свершившейся инициации, и я добьюсь приказа о казни этой девки.

— Как угодно, — последовал безразличный ответ.

И я провалилась во тьму.