Отец Нестора продолжал твердить: «Скоро». То же самое обещание он дал, когда ему устроили разговор с сыном в ноябре. На третий раз, в декабре, я перестала верить в «скоро», и мир омрачился еще больше. На следующее утро я, не обращая внимания на сигналы кухонного подъемника, стояла у окна в своей комнате и смотрела на тонкий слой снега, покрывший задний двор. Я находилась в плену с лета, а уже пришла зима.

Я думала об Аманде, однокласснице, у которой не было пальто. На переменках она стояла у стены школы, дрожа от холода. Я знала, что она из бедной семьи. У нее вечно не было денег на экскурсии, а пахло от нее сигаретами и грязным бельем. И все же мне казалось, что пальто есть у всех. Даже у бедняков.

– Ты замерзла? Где твое пальто? – спросила я Аманду.

– После школы иду в элитный бутик, чтобы купить его.

– Вот как. Я не знала.

– Ну и дура, – бросила она, раздраженная моей неосведомленностью. – Кроме того, лучше мерзнуть, чем одеваться в ширпотреб, как ты.

Вообще-то мое пальто было из хорошего магазина в торговом центре, но я уразумела суть оскорбления и в долгу не осталась: толкнула Аманду в сугроб, пока учительница не видела. Оказалось, однако, что учительница как раз все видела, и меня на день отстранили от занятий. Маме пришлось отпроситься с работы и приехать в школу забирать меня.

В свое оправдание я рассказала, что Аманда издевалась над моей одеждой и надо мной самой.

– А ты не подумала, почему у нее нет пальто? – спросила мама.

– Нет.

– Потому что оно стоит денег, а ее семья, вероятно, не может себе позволить такие покупки.

Я была потрясена. Мы жили небогато, но у меня имелось все необходимое и бо́льшая часть желаемого. Вот какая счастливая была у меня жизнь в семь лет. Даже катастрофа одиннадцатого сентября, случившаяся той осенью, донеслась до меня лишь невнятным гулом: горящие здания в далеком городе. Родители никогда не разговаривали об этом при мне.

– Девочка, у которой нет пальто, сказала обидные слова, и потому ты толкнула ее? – спросила мама.

– Да. – Я уже не была столь уверена, что меня обидели, и столь горда, что защитила себя.

– Мне стыдно, что ты такая бесчувственная.

Я запомнила эти слова как первый строгий выговор, который услышала от матери. Всю дорогу домой я плакала. Через день, когда мне разрешили пойти школу, мать положила в бумажный подарочный пакет мое прошлогоднее пальто и велела отдать Аманде. Одеваясь, чтобы выйти на перемену, я вынула выстиранное пальто из пакета и увидела лоснящиеся на локтях рукава и распускающуюся нитку на правом кармане. Какое-то чудовище, гибрид стыда и гордости, укусило меня настолько крепко, что я, кажется, так и не оправилась от того случая. Я положила свое новое пальто в пакет и отдала его Аманде.

Когда родители узнали об этом, мама хотела купить мне другое пальто, но отец запретил ей.

– Ты воспитываешь из нее размазню, – сказал он.

– Она толкнула одноклассницу в сугроб. Это не повод для гордости.

– Это та девочка так говорит. Насколько я знаю, она лжет. Раз Беатрис нравится быть дурочкой и раздавать свои вещи, пусть носит старое пальто. Думай, что делаешь. Ты растишь Бемби. Простофилю.

Это был не первый и не последний их спор о моем воспитании.

К весне старое пальто стало мне тесно в плечах, а правый карман окончательно отвалился. Что касается Аманды, то мы не дружили до этого происшествия и не подружились после него.

На следующий год мне купили новое пальто, но я знала, что каждый раз, глядя на меня, отец видит нелепую жалостливую мямлю, на шее у которой катаются все, кому не лень. А еще через год я не получила нового пальто. Теперь уже у меня не было денег на экскурсии, и пахло от меня нестираным бельем.

Как быстро все меняется. Как быстро можно переселиться из надежного дома среднего класса в приют для бездомных. В один год ты оказываешь благотворительность, а на следующий сама получаешь ее. Помня об этом, я помнила также и о том, чему меня научила мама после случая с пальто: «Мы не выбираем ситуации, в которые попадаем, но как на них реагировать – исключительно наш выбор».

Оказавшись запертой в чужом доме, я никак не могла повлиять на ситуацию, но могла самостоятельно решить, как с ней справляться.

Единственное расписание, которое Исабель навязала нам, – время приема пищи. Мы ели, когда она считала нужным и то, что она приготовит. Иногда она подслушивала нас через интерком и поднималась на этаж несколько раз за неделю – в основном для того, чтобы дать нам указание помыться или убрать беспорядок, но временами она рыскала по комнатам, как будто без того не знала, что там находится. В первый раз она нашла и забрала из моего стенного шкафа гильзы и газету. На «Крошку Доррит», стоявшую на полке между «Большими надеждами» и «Оливером Твистом», Исабель ни разу не взглянула.

Также она не проявляла ни малейшего интереса к обучению Нестора. Она не шутила, когда сказала, что я могу преподавать ему хоть тарабарский язык, ей без разницы. Если бы я не учила его ничему, меня бы никто не заставлял.

Утром после декабрьского разговора с министром я бросила притворяться, будто игра в «Рыбалку» является уроком. Я пропустила завтрак и написала на доске английские слова. Разместила их в три колонки. В первой было: «мой, твой, его, ее, их, наш». В средней – «мать, отец, брат, сестра, друг, сосед». В третьей – «счастливый, грустный, красивый, противный, высокий, низкий, добрый, жестокий». Закончив завтрак, Нестор пришел в класс и удивленно уставился на доску.

– Qué es esto?[14] – спросил он.

– Пора тебе пойти в школу.

Я немедленно пожалела, что выразилась именно так, потому что в детстве походы в школу заставляли меня сильно нервничать. Но Нестор ничуть не расстроился. Глаза у него загорелись, и он поспешил сесть за парту. Когда я положила перед ним карандаш и чистый лист бумаги, он начал списывать слова с доски.

– Сначала запиши перевод каждого слова на испанский. Потом составь предложения, используя слова из всех трех колонок, – дала я ему задание.

Это упражнение заняло половину утра: после того как мой воспитанник написал по предложению из каждого ряда слов, мы их перемешали, чтобы он попрактиковался заменять существительные, притяжательные местоимения и прилагательные. Я волновалась, что задание получилось слишком легкое, но Нестор ни на минуту не заскучал. Обучение давало ему возможность отвлечься, в которой он нуждался. После английского мы изучали испанскую лексику и грамматику. Языки казались самыми важными предметами, кроме того, я лучше всего умела преподавать их, но после обеда пришлось ступить на более тонкий лед. Разорвав полиэтиленовую обертку, я вынула из стопки первый математический задачник. Нестору было семь лет, так что из арифметических действий он учился только сложению и вычитанию, но ему нравилось решать задачки.

С того дня мы делали уроки каждое утро. Как только я чувствовала упадок духа, тут же напоминала себе, что я единственный здесь человек, который заботится о Несторе. Если я не стану заниматься с ним, как ему учиться? Я не знала, сколько мальчика будут держать в этом доме, но представляла его в восемь, потом в десять, а то и в двенадцать почти неграмотным и не знающим мира. Моя важная роль придавала мне решимости.

Я учила Нестора всему на свете, что только приходило мне в голову. Когда позволил его запас английских слов, я добавила к нашим урокам географию и естествознание. Он изучал позы йоги и названия растений. Мы чертили планы нынешнего дома и тех, где жили раньше. Он даже научился стирать белье. Когда, по моим расчетам, приблизилось Рождество, мы читали вместе «Рождественскую песнь» Диккенса – своего рода зимние каникулы.

Как только Нестор одолел первый задачник, мы принялись за второй. Я завидовала длительному процессу заучивания таблицы умножения. К зиме я начала надеяться, что теперь, когда у меня нет мобильного телефона, мозг образует новые нейронные связи и станет более продуктивным. Вместо того чтобы играть в глупые видеоигры или истерически скролить чужие страницы в соцсетях, я буду больше читать, думать, учиться. У меня был целый набор пластинок 1960-х годов от Военного института иностранных языков, чтобы совершенствовать знание русского языка. Записи устарели, но по ним я могла, по крайней мере, выучить основы.

Несмотря на мои благие намерения, зима прошла совсем не так. По вечерам, уложив Нестора спать, я обычно включала на переносном проигрывателе русскоязычную запись и слушала ее, раскладывая снова и снова пасьянс «Солитер». Бессмысленно убивала время, пока не сморит сон. Отвлекалась как угодно, только бы не думать о своем положении.

В течение дня я все-таки читала: в одиночестве я без зазрения совести часами била баклуши, но испытывала чувство вины, лоботрясничая на глазах у Нестора, пока он делал уроки. Я начала осваивать литературную классику, занимавшую много места на полках в классе. Никогда в жизни я не писала в книгах, но, уже исчирикав «Крошку Доррит», принялась делать пометки в других книгах в процессе чтения: подчеркивать фрагменты и набрасывать вопросы. В конце концов, если мне суждено умереть, это будет единственное, что от меня останется и позволит однажды выяснить, что со мной стряслось.

Потом наконец пришла весна. Засияло солнце, растаял снег, снова зазеленела трава. Когда я открывала окно в своей комнате, воздух был еще прохладный, но пахло нарождающейся жизнью. В апреле, когда Исабель вызвала Нестора поговорить с отцом, я попыталась поторговаться с ней.

– Может, теперь, когда потеплело, нам разрешат выйти на задний двор?

– Нет, – буркнула она и закрыла передо мной дверь столовой. Иногда мне разрешали присутствовать при разговоре Нестора, иногда нет. Тогда я ждала в фойе, где Густав и Лазло грызлись, как осточертевшие друг другу супруги. В отличие от Исабель, в доме они не жили, но, когда Нестору звонил отец, всегда приезжали.

– Я не сказал, что она должна принести мне кофе. Я сказал, что было бы неплохо, – бубнил Густав.

– Почти полночь. Зачем тебе вообще пить кофе? – спросил Лазло.

– Потому что я хочу.

– Нахлебаешься и будешь до утра играть в свои тупые видеоигры.

– А что еще мне делать? Я просто хочу кофе.

Горло мне защекотал ползучий усик канзасской любезности, который чуть не заставил меня предложить: «Я могу сварить тебе кофе». Это была плохая идея по двум причинам: я подозревала, что моя услужливость разозлит Исабель, а также будет способствовать наведению мостов между мной и мордоворотами, чего мне не хотелось. Поэтому я промолчала.

Дверь столовой открылась. Нестор после разговора с отцом выглядел неплохо. Он явно плакал, но не сильно. Мальчик сразу же бросился ко мне, желая поскорее удалиться от Исабель и компьютера.

– Можем мы договориться, чтобы завтра нас выпустили гулять во двор? – спросила я у Исабель.

– Нет.

Она не удостоила нас больше ни словом, и я покорно повела Нестора наверх, но в душе у меня нарастала ярость. Мы провели взаперти всю зиму. Согласно моему календарю, начинался девятый месяц нашей неволи.

С Эйденом я не разговаривала с того дня, как познакомилась с ним, но часто использовала его как магический шар для предсказаний. Увидев парня из окна, я пыталась догадаться по его поведению, каким будет день. Если я махала ему и он отвечал тем же, день предстоял хороший. Временами он махал первым, что давало мне необъяснимую надежду на будущее. Несколько раз садовник в качестве приветствия прикоснулся к своей бейсболке, и это обычно означало, что дела идут неважно. Порой он не обращал на меня внимания, поскольку не видел меня, сосредоточенно толкая снегоочиститель или тачку. Случалось, Эйден замечал, что я ему машу, но предпочитал не отвечать, благодаря чему становилось ясно: Исабель пребывает в дурном настроении и денек выдастся непростой. А однажды он как ошпаренный выбежал на улицу, показывая дому средний палец. То был страшный день, прошедший в попытках представить, что вынудило садовника поссориться с нашей тюремщицей, и подготовиться к тому, чем это может аукнуться для нас, обитателей второго этажа.

В то утро, когда Исабель отказала нам в прогулке, я не стала ждать предзнаменований от Эйдена, иначе потеряла бы запал. Но представься случай высказать свои мысли прямо в лицо Исабель, я бы определенно струсила.

Вместо этого я отослала вниз тарелки после завтрака вместе с запиской: «Нестору восемь лет, и ему нужны солнечный свет и свежий воздух. Пожалуйста, разрешите нам выйти на прогулку». Я не стала складывать лист бумаги и положила его поверх посуды, чтобы наша тюремщица не могла его не заметить.

Она не ответила, поэтому на следующий день я написала снова: «Если суть в том, чтобы Нестор оставался здоровым, разве вас не беспокоит, что его развитие тормозится из-за постоянного нахождения в доме?»

И опять ответа не было.

Я подождала три дня, убедилась, что Эйден помахал мне рукой, и осмелилась написать еще одну записку, уже не столь кроткую, как предыдущие: «Даже к собакам относятся лучше: их не заставляют жить в конуре, никогда не видя солнца».

Через несколько минут после того, как записка опустилась в подъемнике на кухню, интерком щелкнул.

– Я не читаю твои гребаные записки, – прорычала Исабель.

– Читаете, иначе не знали бы, что я их посылаю. – Это был мой самый дерзкий ответ с тех пор, как она пригрозила мне электрошокером, когда я держала на коленях Нестора. Живот так свело, что я опасалась, как бы завтрак не полез наружу.

– Я сказала «нет». И не собираюсь пререкаться по этому поводу.

– Не понимаю, в чем проблема. Задний двор обнесен забором. На воротах висячий замок. Мне это видно из окна моей комнаты.

Щелк. Интерком отключился.

Я достаточно смотрела в окно на задний двор, чтобы разглядеть его в подробностях. Забор высотой метра два с половиной был из кованого железа и с такими узкими секциями, что туда пролезла бы только моя рука. Единственные ворота отпирались лишь в тех случаях, когда Эйден завозил во двор газонокосилку. Чего боялась Исабель? Правда, во дворе росли две большие ели; одна из них стояла довольно близко к забору, и ее при желании можно было использовать как лестницу. Но я уже знала, что за оградой находится лишь дикий лес. Попытайся я вскарабкаться на дерево и сбежать, Исабель могла просто выйти и выстрелить в меня электрошокером.

Меня одновременно терзали гнев и отчаяние. Я почти признала поражение, поскольку, попроси я витамины, Исабель бы их прислала, как присылала ибупрофен, когда у меня были болезненные менструации. Но я заботилась о Несторе, который каждый день наблюдал из окна второго этажа восьмое лето своей жизни и безнадежно упускал его.

На следующий день записка была короткой: «Даже убийц в тюрьме водят на прогулки».

Может, я чересчур драматизировала, но конца нашему заключению не предвиделось, и мне надоело притворяться, что это в порядке вещей.

На следующее утро, прислав нам завтрак, Исабель сказала:

– Ешьте и через полчаса подходите к двери.

Я расслышала гнев в ее голосе и заключила, что она намеревается проучить меня за дерзкую записку. Иногда она заставляла меня в качестве наказания делать уборку. Или ограничивала нас в еде: если мы сильно шумели, нас лишали десерта. Порой, когда Исабель считала, что я задаю слишком много вопросов, она присылала ужин только Нестору. Какой будет кара за упрек, что безнравственно держать ребенка под замком без доступа к свежему воздуху?

Часов у нас не было, а потому со стороны Исабель глупо было рассчитывать, что мы знаем, когда пройдет полчаса, но позже она обратилась к нам снова:

– Подойдите к двери. Оба.

Мы повиновались и вместе с ней спустились в главное фойе. Свернув направо, она повела нас к гостиной, в том же направлении была входная дверь. Слева, за столовой, фойе разделялось на два коридора, один из которых приводил к заднему выходу.

– Наслаждайтесь, – проговорила Исабель, как только мы ступили во двор, и заперла за нами дверь.

Мы с Нестором переглянулись и уставились на двор. Это наказание?

Если Исабель думала, что нам не понравится прохлада, так это потому, что она не сидела безвылазно девять месяцев в доме. Температура была градусов десять, а мы были одеты легко, но это нас ничуть не смущало. Наконец-то мы на прогулке!

В тот первый день мы только и делали, что бегали туда-сюда, гонялись друг за другом, скакали и радостно кричали. От холода носы у нас покраснели, зато над головами сияло солнце. В воздухе пахло свежей зеленью, трава радовала упругостью. Между нами и остальным миром был глухой забор, но нахождение вне дома казалось свободой.

Теперь я поняла, почему нас все время запирали наверху: на окнах первого этажа не было решеток. Это наблюдение натолкнуло меня на размышления над открывшимися возможностями. Я пыталась как можно лучше осмотреть дом снаружи, не привлекая внимания, ведь Исабель наверняка следила за нами через просвет между занавесками.

Мы с Нестором зачем-то собирали еловые шишки, как вдруг я подняла глаза и увидела, что кто-то сидит на корточках снаружи от забора возле угла дома. Это был садовник, прикреплявший шланг к крану. Он был в синих джинсах, фланелевой рубашке, ботинках и, как и раньше, в бейсболке.

– Привет! – окликнула его я, поскольку пребывание на улице снова вселило в меня надежду. – Я Беатрис. Помнишь меня?

Он улыбнулся и кивнул. Я подбежала к забору, но Нестор остался на месте. Мы оба боялись охранников, и, насколько нам было известно, Эйден входил в их число, хотя выглядел до абсурда симпатичным. Вблизи я разглядела, что он неоправданно хорош собой. Зачем человеку, который стрижет лужайку, быть таким красавчиком? Почему он здесь, а не в голливудском кино?

– Я Эйден, – представился он, когда я добежала до забора.

Видимо, Исабель разрешила ему назвать свое имя. Как бы то ни было, он явно не знал, как реагировать, когда я просунула руку через забор. Я сделала это неосознанно, поскольку отец научил меня, что так здороваются взрослые. Мгновение поколебавшись, Эйден пожал мне руку. За последние девять месяцев я прикасалась только к Нестору и по удивленному выражению лица Эйдена догадалась, что для него физический контакт тоже был редкостью. Наши руки были одинаково холодными: его грубая от работы, моя нежная от японского лосьона. Он держал меня за руку, пока я не отступила назад. Когда моя рука выскальзывала из его ладони, он на миг сжал кончики моих пальцев, словно пытался удержать меня.

– Ничего такой двор, опрятный. Полагаю, это все благодаря тебе, – сказала я, разглядев у парня в глазах грусть, как у щенка в рекламе Общества защиты животных. – Нестор, хочешь поздороваться с Эйденом?

Мальчик помотал головой. Эту глупую мысль я почерпнула в детективах, которые раньше все время смотрела: что, произнося наши имена, я смогу убедить Исабель, а теперь и Эйдена в том, что мы с Нестором тоже люди. Если бы они прониклись к нам сочувствием, то помогли бы нам. Впрочем, с Исабель прием не сработал: после стольких месяцев она по-прежнему звала меня Трикси или няней, а Нестора называла не иначе как мальчишкой.

– Приятно, наверно, весь день трудиться на свежем воздухе, – заметила я.

– Только не зимой. – Эйден засмеялся, показывая аккуратные белые зубы и ямочки на щеках. Если кому-то удавалось сфотографировать меня смеющейся, я обычно выглядела как тролль со срезанным подбородком, но садовник, как ни странно, казался еще более привлекательным, когда улыбался.

– А ты… давно ты работаешь здесь?

Он перестал улыбаться и отвернулся от меня.

– И где вообще это «здесь»? Не знаешь, сколько мы тут пробудем?

– Ей не понравится, что ты задаешь вопросы, – пробормотал Эйден.

Я это уже знала, но надеялась, что он к моему любопытству относится иначе.

Садовник снова присел на корточки, чтобы прикрутить шланг, и включил кран.

– Мы еще увидим тебя? – Может, ему и не нравятся вопросы, но я не собиралась сдаваться.

– Не иначе. Бритни сказала, в хорошую погоду вас будут выводить на прогулку.

Я чуть было не ляпнула: «Кто это, Бритни?», но воздержалась от очередного вопроса, а потом поняла, что парень, видимо, имеет в виду Исабель. Какое же имя настоящее, Бритни или Исабель? Если садовник знал, что мы выйдем на улицу, не намеренно ли он пришел с нами повидаться? Я собиралась задать еще один вопрос, но Эйден уже огибал угол дома, таща за собой шланг. Нашим тюремщиком он не был, но и на роль спасителя тоже не годился.