Спустя два дня, едва я легла спать, снаружи донеслись шорох затормозившей машины и мужская перебранка. Вскочив, я побежала в столовую, чтобы выглянуть в окно на передний двор. На подъездной дороге был припаркован черный джип. У заднего борта стояли двое мужчин, один из них – мордоворот, которого я видела в первую ночь. Второй был коротышкой, а значит, это не Эйден, а кто-то еще. Он курил, пока бугай доставал из багажника большую спортивную сумку.

Через несколько минут после того, как оба вошли в дом, на лестнице раздались голоса. Я метнулась в свою комнату и закрыла дверь. В коридоре раздался голос Исабель:

– Он воняет мочой.

– У него теперь есть няня, так что это не твоя проблема. – Еще один мордоворот. Его акцент отдаленно напоминал бостонский. Про себя я назвала его Лазло.

– Нехилая берлога. Вот как я собираюсь выбиться в люди. Меньше разъездов, больше бизнеса, – с усмешкой произнес другой мужчина. В его выговоре слышалось что-то восточноевропейское, но давно потускневшее. Я решила назвать его Густавом.

– Этот дом – помойка. А для бизнеса у тебя мозгов не хватит, – отрезала Исабель.

Обычно она два раза быстро стучала в дверь, но сейчас по ней шарахнули с такой силой, что запоры задребезжали. Я оцепенела, боясь выходить. Здесь, в отличие от всех других мест, где я бывала, неожиданное не просто пугало, а внушало ужас. Мне был известен только порядок приема пищи, а об остальном я не имела представления.

– Выходи, Трикси! – крикнула Исабель.

Когда я выглянула за дверь, трое тюремщиков сгрудились вокруг спортивной сумки. Исабель была в своем обычном наряде, а бугаи в одинаковых спортивных костюмах «Адидас», словно принимали участие в мафиозных олимпийских играх. Густав был лишь немногим выше меня и так бесстыже ощупал мою фигуру глубоко посаженными глазами, что я посетовала про себя, почему не переодела пижаму.

Дело было не в том, что я не знала настоящих имен Лазло и Густава: я и не хотела их знать. Хотя Исабель била меня электрошокером, ее я не боялась, но эти двое внушали нешуточный страх. Под спортивными куртками я заметила очертания пистолетов.

– Отнеси это в соседнюю комнату. – Исабель указала пальцем, куда именно.

Лазло взял сумку и сделал, что было велено. Выйдя из комнаты, он остановился и посмотрел на меня.

– Беатрис, да? – спросил он, улыбаясь из-под густой щетины. – У нас не было возможности познакомиться, когда я тебя забирал. Меня…

– Закрой рот, – рявкнула на него Исабель. – У нее здесь другая работа.

Я старалась не думать о том, что это может быть за работа. Лазло еще какое-то время улыбался мне, словно мы мило перешучивались. Меня чуть не вырвало, когда я поняла, что он, скорее всего, заносил меня сюда без сознания. Затем, не говоря ни слова, он направился к лестнице, но Густав остался стоять, уставившись на меня, пока Исабель не шуганула его. Когда оба удалились, она сказала:

– Ну, вот твой ребенок. Судя по запаху, его нужно выкупать. Свежая одежда в его комнате.

– Мой ребенок? Что это… – Меня вдруг пронзило ужасное понимание того, что она имела в виду. – В сумке малыш? Они сунули ребенка в сумку? Он там…

Я хотела спросить, не задохнулся ли он там. Жив ли он. Но вместо этого рухнула на пол рядом с сумкой и дернула молнию, и оттуда ударил еще более густой запах рвоты и мочи. Внутри, свернувшись как цыпленок в яйце, лежал мальчик лет шести или семи. Влажные черные волосы прилипли ко лбу, на шее и вороте рубашки засохла кровь. Приложив руки к его щекам, я ощутила тепло. Задержав дыхание, я дождалась, пока ребенок начал делать вдохи и выдохи.

– Кто он? Откуда? – спросила я, стараясь говорить спокойно, чтобы Исабель не отмахнулась от меня, как от истерички.

– Не мое дело. И не твое. Хватит задавать вопросы, приступай к своим обязанностям.

Как только она ушла, я включила верхний свет и снова села на пол.

– Все хорошо, – произнесла я, пытаясь подбодрить хотя бы себя.

Глаза у мальчика под веками слегка двигались из стороны в сторону. Он только притворялся, будто спит.

– Привет. Меня зовут Беатрис. А тебя?

Он молчал, поэтому я повторила то же самое по-испански, по-французски, по-корейски и по-немецки. Потом на русском и на китайском языках, хоть и не представляла, что буду делать, если он ответит: два последних языка я изучала всего по семестру.

Наконец мальчик открыл глаза и заморгал, ослепленный светом.

Я потянулась к нему, намереваясь взять за руку, но он свернулся еще крепче, как будто ожидал удара. Я отпрянула, а потом снова наклонилась к нему, уже с большей осторожностью. Когда мальчик немного расслабился, я медленно протянула ему руку. Он принял ее, и я помогла ему встать. Теперь он стоял передо мной, дрожа и чуть не плача.

– Прости. Я не… я не знаю, почему ты здесь. Я даже не знаю, почему я сама здесь. Но я тебя не обижу. Хочешь принять ванну? Можешь помыться и переодеться в чистое.

Я повторила это еще на нескольких языках. Он не отвечал, но и не сопротивлялся. Я проводила его в ванную, которая была оформлена как зеркальное отражение моей: голубая плитка, зеленая сантехника, клетчатые сине-зелено-золотые обои.

Когда ванна наполнилась, я задумалась, как подступиться к задаче. Я никогда не купала ребенка и вообще понятия не имела, как быть няней. Мальчик раскачивался на месте и, кажется, не собирался мне помогать. Для начала я сняла с него грязную одежду и проверила кожу там, где были пятна крови. Все его тело покрывали синяки и ссадины, включая два лиловых следа на бедре. Кое-где кровь пропитала одежду насквозь, но ран в тех местах не было. Эта кровь принадлежала другому человеку. На ногах у него были только носки. Я свалила грязные вещи на полу возле ванны и перенесла ребенка в горячую мыльную воду. Он оказался тяжелее, чем я ожидала. Все время, пока я его мыла, он сидел оцепенев и смотрел на меня.

Закончив процедуру, я завернула его в полотенце и усадила на край кровати. Как и было обещано, в ящиках комода лежала новая чистая одежда со срезанными этикетками. Я выбрала темно-синюю пижаму с динозаврами и вдела вялые руки ребенка в рукава, а ноги в штанины.

Потом я засунула окровавленную одежду в спортивную сумку. На дне лежала нарядная мальчиковая туфля, три гильзы от пули и пропитанная кровью мятая газета. Я вынула ее и развернула. Она называлась «Excélsior» и была отпечатана в Мехико. Слева вверху значилось: «Lunes, 4 de septiembre de 2017». По моим подсчетам, понедельник 4 сентября наступил бы завтра. Наверно, я пропустила день, когда меня похитили. Или два дня?

Как бы то ни было, газета вышла в Мехико и попала туда, где я находилась. Доказательство от похитителей, что заложник жив? Родители получили фотографию своего окровавленного и до смерти напуганного ребенка рядом со свежей газетой? Сумку с грязной одеждой я отнесла в прачечную, а газету и гильзы спрятала в глубине своего стенного шкафа. Я не знала, какую пользу эти улики могут мне принести, но решила сохранить подтверждения того, что пришлось пережить мальчику.

Исабель, судя по всему, не собиралась приносить еду, поэтому я взяла из своей комнаты стаканчик с водой и остатки булочки со своего подноса. Мальчик съел булочку в три укуса и осушил стаканчик. Под ногтями у него осталась засохшая кровь, которую мне не удалось отмыть.

– Tú vienes de México?[1] – попыталась я разговорить его.

Он помотал головой. Может, он говорил по-испански, а может, просто узнал слово «México».

Я догадывалась, что мне полагается сделать дальше: уложить его спать и запереть дверь на засов. Я должна была стать его тюремщицей, как Исабель была моей. Но я не смогла. Не выключая света, как я сама поступила в первую ночь, я уложила ребенка в постель. Потом легла рядом и натянула на себя край одеяла.

– Знаю, ты напуган, – проговорила я. – И очень тебе сочувствую. Нам надо просто подчиняться правилам, и все будет хорошо.

Затем я повторила это на испанском, французском, корейском и немецком. Мальчик не ответил, но позже, когда я уже думала, что он заснул, прошептал:

– Soy Nestor.

– Te llamas Nestor?

– Sí.

– Encantada, Nestor. Soy Beatrice.

– Encantado, señora[2].

Больше мы не разговаривали, но я заснула с облегчением от мысли, что смогу с ним общаться.

Я проснулась оттого, что надо мной стояла Исабель, держа руку в кармане. Нестор спал, положив голову мне на руку. Я подняла другую руку, зная, что не могу защитить себя, но желая защитить хотя бы его.

– Тебе не полагается быть здесь. Ты должна спать в своей комнате, а он в своей. Иначе снова будешь сидеть под замком, – заявила Исабель.

– Мальчик вчера был напуган. Я не хотела оставлять его одного.

– Ладно, няня, но отныне каждый спит в своей комнате, не то я тебя запру.

– Хорошо.

Каждый день новое правило.

– Завтрак в столовой.

В тот день началось наше существование в строгом режиме.

Каждое утро Исабель будила меня через интерком. Не имея часов, я знала только, что наступило утро. Завтрак прибывал в кухонном лифте-подъемнике, встроенном в деревянный шкаф в столовой. Нестор, если его попросить, мог умыться и одеться самостоятельно, а после завтрака мы шли в класс.

В течение дня я изо всех сил старалась его отвлечь. Мы рисовали, играли с единственной имевшейся у нас колодой карт в «Старую деву» или «Рыбалку». Говорили в основном по-испански, но мальчик оставался замкнутым. Стоило ли удивляться: его похитили. Я была в постоянном напряжении, ожидая, что в любой миг явятся мордовороты, снова засунут Нестора в сумку и увезут. Для похищенного ребенка, рассуждала я, это будет счастливый исход: его родители заплатят выкуп, и он вернется домой. Но я не знала, что стало бы счастливым исходом для похищенной няни.

Днем мы занимались тем, что Нестор называл calistenia[3]. Чаще всего это означало йогу или танцы. В классе мы обнаружили старый переносной проигрыватель и несколько десятков пластинок, включая альбом «Битлз» и комплект из трех дисков под названием «Danza Folklorica de la Pampa Uruguaya»[4]. Под них мы танцевали милонгу и бачату. Даже без музыки я могла повторить свой первый танцевальный номер, который исполнила в старшей школе под песню «Свободные девчонки»[5], выучив движения по видео на «Ютубе». Танцуя, мы ощущали нечто вроде счастья, которое, впрочем, никогда не длилось долго.

В другое время calistenia означала упражнения, которые мы разучили по книге, изданной для армиии США в 1954 году. Бывало, что вместо этого мы бегали туда-сюда по коридору, пока Исабель не начинала орать в интерком. Она могла раздражаться сколько ей угодно, но нам требовалась физическая активность, а на улицу нас не пускали. Особенно когда через несколько недель дни стали короче и нам с Нестором нужно было достаточно утомиться к вечеру, чтобы заснуть. Но даже в этом случае сон не был гарантирован, поскольку нам обоим снились кошмары.

Нестор постоянно просыпался с криком «Auxilio!»[6]. Впервые услышав, как он зовет на помощь, я выскочила из кровати и побежала по коридору, решив, что с мальчиком что-то случилось. Он сидел в постели, бледный и дрожащий. Ему требовалась не помощь, а утешение.

– Хочешь рассказать мне, что произошло? – спросила я, но только через несколько ночей он решился открыться.

– Их расстреляли. Убили. – По-испански он использовал слово asesinaron, которое имеет оттенок «по заказу или по политическим мотивам».

– Кого?

Он помотал головой.

– Кого убили? – попыталась узнать я.

Его водителя и двух охранников – вот чья кровь впиталась в одежду Нестора. Троих мужчин застрелили прямо у него на глазах; они погибли, защищая его. Потом Нестора усыпили и сунули в сумку. Этот кошмар и будил его по ночам: стрельба, кровь, сумка. Я утешала мальчика как могла, одновременно понимая, что способна защитить его не лучше, чем двое специально обученных охранников.

Постепенно, по кусочкам, кошмар за кошмаром, я узнала, как Нестор оказался здесь. Я заключила, что он из состоятельной семьи – кто же будет похищать сына бедняков? Он учился в частной школе в Каракасе, и его отец работал на венесуэльское правительство. Это все, что знал Нестор: Papá работает на правительство. Я, насколько было возможно, восполняла пробелы в истории, но не могла понять, почему похищение тянется так долго. Почему за Нестора до сих пор не заплатили выкуп?

Однажды ночью в октябре, когда Исабель разбудила меня, я, кажется, получила ответ.

– Подними мальчишку и одень в костюм, – велела она через интерком.

– Зачем? – Сердце яростно заколотилось: я не была готова к новым событиям.

– Тебя это не касается.

Мне хотелось закричать: «Как же не касается, когда это моя жизнь? Я ведь тоже здесь!» – но я не произнесла ни слова.

«Закрой рот и делай, что тебе говорят», – твердил мой отец. Взрослым он внушал то же самое в более дипломатичных выражениях, но я была ребенком, и со мной он не церемонился. Как и Исабель. В некотором смысле к этой ситуации меня готовили с самого детства. Я умела молчать и подчиняться правилам, но боялась неизвестного. Перемена в нашем с Нестором режиме могла означать что угодно. Но я на сто процентов была уверена, что эта неизвестность не сулит ничего хорошего.