Препятствия, мешавшие нам в доме, потеряли значение в квартире Эйдена. Пока мы целовались, он скользнул рукой вверх по моей спине и расстегнул на мне бюстгальтер. Я уже успела стащить грязные носки, в которых шла по двору, а он снял с меня лифчик и рубашку. Потом легинсы и трусы. Я не возражала, когда Эйден сбросил рубашку и джинсы, и меня не смущало, что мы окажемся полностью голыми под одеялом на его кровати. Он, однако, остался в трусах, что дало мне возможность ровно дышать и сохранять спокойствие, пока он гладил меня, исследуя самые чувствительные места.

– Ты же знаешь, что всегда можешь сказать «нет»? И я обещаю надеть презерватив, но заставлять тебя не хочу, – прошептал он.

Я прижалась лицом к его обнаженной груди, провела большим пальцем по его тазовой кости над местом, где заканчивался жуткий пурпурный шрам. Я верила в искренность Эйдена, но понимала, что, кроме презервативов, в его тумбочке имеются еще два предмета: мобильный телефон и ключи от пикапа. Я могла сказать «нет» – и даже хотела это сделать, потому что мне было страшно, – однако считала, что, буквально и метафорически приблизившись к презервативам, я приближусь и к остальному содержимому тумбочки.

Поэтому я решила сказать «да», но в конце концов заплакала. Причем не пустила умильную слезу, а почти истерически разрыдалась.

– Ничего страшного, – заверил Эйден, обнимая меня, – я же говорю, ты можешь отказаться.

– Но я хочу объяснить почему, ладно? – Мне потребовалось время, чтобы составить связную фразу, и он терпеливо ждал. – А вдруг я забеременею? Ведь презервативы не всегда защищают.

– Ну не знаю. Не в курсе, как женщины выходят из положения. Дворцы раздельные.

– Ну ты же можешь предположить? То есть ты ведь представляешь, как Они обычно действуют и что предпримут в таком случае.

– По всей вероятности, пришлют врача, который обо всем позаботится. – Он не отпускал меня, но голос у него неуловимо изменился, как будто Эйден стал отдаляться от меня.

– Ты говоришь об аборте?

– Да. По всей вероятности.

– Или что? Ты говоришь «вероятность», значит, есть и другие варианты? – не отставала я.

Он молчал, и теперь пришла моя очередь ждать. Я была уверена, что знаю ответ, но хотела, чтобы Эйден произнес его вслух.

– Черт. Думаю, Они могут тебя убить, – признал он.

– Весьма распространенная мера, когда женщина некстати беременеет.

– Проклятье, сам знаю. Извини. Я не должен был просить.

– Ничего страшного, что ты попросил, но я хочу услышать ответ. Значит, мне сделают аборт или просто убьют.

– Или заставят родить.

– А что потом?

– Подозреваю, ребенок стоит кучу денег. Особенно белый.

– Приятный бонус для Них. – Может, таков и был план: через беременность привязать меня к садовнику, а заодно предотвратить возможный побег. Если только Эйден не примет мое «нет».

– Не будем испытывать судьбу, – заключил он. – Это самое разумное решение, потому что я не хочу узнать, что Они предпримут.

Я позволила ему утешить меня, он прижался ко мне и стал целовать в лоб, но беспокойство не исчезало.

– Как ты можешь так жить, зная все это? Понимаю, ты хочешь защитить родителей и братьев, но все равно. Я говорю это не для того, чтобы обидеть тебя. Я пытаюсь выяснить, как мне жить дальше в таких условиях. Или что там Они придумают для меня в будущем.

Он сел и взял меня за руки.

– Я бы рад найти для тебя какие-то волшебные слова, но у меня их нет. Я просто хочу выжить, поэтому и принимаю правила. Хотя не всегда получалось. Раньше меня одолевала мысль о самоубийстве. Тогда я думал: если мне придется все время мириться с этим, я сойду с ума. Потому-то «Отель “Нью-Гэмпшир”» и оказал на меня такое влияние.

– «Проходи мимо открытых окон», – процитировала я.

– Вот-вот. В первые годы меня держали взаперти в так называемой оранжерее. Окна были из стеклоблоков, высоко на стене, чтобы мы не могли выглядывать наружу. Собственно говоря, тюрьма. Там стояла кровать, большая кровать, ведь ради этого такие места и существуют. Вереница мужчин приходила ко мне, чтобы… ну, сама понимаешь.

– Не извиняйся за то, что с тобой произошло. – Мне была невыносима мысль, что Эйден стыдится учиненного над ним насилия.

– Нас было человек двадцать мужского пола, но я подозревал, что где-то есть такое же место для женщин. Нас выпускали из комнат, чтобы посетить ванную, давали чистую одежду, кормили. Порой клиент хотел устроить вечеринку для друзей и заказывал сразу двоих. Туда меня отправили сразу после похищения.

– Бедняга!

– Да уж… В оранжерее я думал о самоубийстве постоянно. Сразу после моего приезда один из наших покончил с собой, выпив средство для чистки унитаза, после чего император запер всю бытовую химию в шкаф. Вот почему Бритни не отправляет вам наверх солонки: солью тоже можно отравиться. Другой парень повесился. Помню, я пытался выяснить, как это делается, но потом меня перевели.

– В место похуже? – предположила я.

– В каком-то смысле там было лучше, потому что я немного привык. Как ни чудовищно это звучит, человек ко многому способен привыкнуть. И та книга, «Отель “Нью-Гэмпшир”», помогла мне увидеть, как можно выжить. На протяжении всего времени Они отсортировывали тех, кого собирались сохранить. Кому могли доверять. Оглядываясь назад, я вижу, что отчасти благодаря этому и выжил. Делал то, что от меня требовалось.

Ребятам, не желающим подчиняться, не нужно было убивать себя: их отдавали клиентам с садистскими наклонностями. Каждому из нас время от времени попадались клиенты-отморозки, но тех, кто отказывался повиноваться, отправляли к худшим из худших.

– По-моему, люди, которые платят за насилие над другими, в любом случае отморозки, – заявила я. Отчаянно желая сбежать, я все-таки сочувствовала Эйдену и хотела, чтобы он тоже смог вырваться отсюда.

Эйден сжал мне руки и поцеловал их.

– У Них были и другие способы наказания. Например, отменить «PrEP».

– А что это?

– Укол для профилактики ВИЧ. Когда Они решали, что ты не стоишь усилий, инъекции переставали делать. Если же ты выполнял все приказания, получал лучшее лечение и больше возможностей.

– Каких, например?

– Когда мне исполнилось девятнадцать лет, один человек увез меня в Дубай на два года. Так я и выучил арабский. Многие там говорят по-английски, но клиент был старый и нанял мне учителя.

– А под клиентом ты имеешь в виду…

– Да. Но мне дозволялось выходить на улицу самому. Я научился играть в футбол и водить машину. За эти годы я буквально вымахал на двадцать сантиметров. Паспорта у меня не было, так что уехать я никуда не мог, но мне нравилось гулять по городу, смотреть разные места. Разговаривать с людьми. Потом клиент заболел, и Они послали за мной перевозчиков.

– Хочешь сказать, тебя изъяли за долги?

Едва сказав это, я пожалела о своих словах, но Эйден засмеялся.

– Именно. Изъяли, как твою машину. Если честно, та работа была не так уж плоха. Клиент оказался достойным. Никогда меня не обижал.

– В отличие от того, кто хотел тебя покалечить.

– Тот человек… – Эйден долго молчал, и я решила, что вечер откровений закончен. Но потом он откашлялся и сказал: – Он был полный псих, издевался над всеми. И вот однажды Они послали одного из наших к этому психованному чуваку, и он разошелся не на шутку. Я всерьез испугался, что он убьет парня, и просто… схватил его за руку, чтобы оттащить.

– О-о-о, – протянула я, потому что так стонал ужас у меня в голове.

– Да. Тогда он совсем остервенел. Нам не давали в руки ничего стеклянного, но клиент разбил бутылку из-под пива и пырнул меня в живот.

– Ты попытался вмешаться в драку?

– Ну да, нужно было остановить убийство. Короче, суть в том, что он распорол мне живот, но ему ничего за это не было. С богатыми людьми не случается ничего плохого. Убей он меня, мое тело просто уволокли бы, а с него в следующий раз взяли бы больше.

– О господи.

– Кстати, деньги, конечно, сила, но иногда суть в шантаже. Когда клиент кого-то убивает – это одно дело, но, если заполучить видео, где он развлекается в борделе, его можно держать на крючке вечно. Вот что я имел в виду, когда объяснял, почему у Них нет камер на втором этаже. Иначе остались бы доказательства преступлений, которые Они совершают. Таких, которые могут озолотить шантажиста.

– А что случилось с тем парнем?

– Не знаю, – тихо проговорил Эйден.

– Не знаешь или не хочешь мне говорить?

– Не знаю. Меня больше не посылали в тот дворец, потому что после ранения я стал бракованным материалом. Но лицо у меня было приличное, поэтому Они решили сделать из меня ловчего.

– Что это значит?

– Иногда они в открытую похищают людей, колют наркоту и суют в багажник, но такое бывает редко. Ловчий же во время свидания убеждает новичка работать на Них.

– Понятно… Что же, немудрено, ты ведь безумно привлекательный.

Он покраснел и засмеялся.

– А жертвы часто бывают очень одиноки. На это и расчет. Я должен был убеждать их взять клиентов. Чтобы помочь мне. Доказать, что они меня любят. Подсадив таким образом беглеца на крючок, ловчий перестает быть милым, а его жертва обслуживает одного клиента за другим и сбежать уже не может.

– Кажется, это называется сутенерством, – заметила я.

– Пожалуй. Ну так вот, Они хотели, чтобы я этим занимался, но я не мог. Встречал подходящих для обработки кандидатов – но не мог… – Он поводил рукой, подбирая слова.

– Вряд ли тебе трудно влюбить в себя кого-то.

– Не знаю. В общем, я знакомился с людьми, играл в бойфренда, но не мог нажать на спусковой крючок, чтобы запустить остальное.

– Потому что ты добрый.

– В конце концов я всегда саботировал дело, потому что иначе мне пришлось бы… Когда находишься в рабстве, есть только два пути развития событий. Либо смиряешься, привыкаешь думать: что поделаешь, такова суровая реальность, – и сам участвуешь в беззаконии. Либо осознаешь, как это ужасно, и не можешь обречь на такую участь другого человека.

Я попыталась понять, что он хотел сказать, и уже собиралась спросить его напрямую, но вдруг сообразила, о чем речь. Похоже, я сжимала его руку слишком крепко, но он не жаловался.

– Так что я не преуспел как ловчий, потому что не смог этим заниматься. Даже если бы мне приставили пистолет к виску, думаю, я предпочел бы смерть. Возможно, меня выставили бы работать на улицу, но и это казалось не настолько страшным, как разводить доверчивых жертв.

Когда меня отправили сюда, все вели себя так, словно эта работа, это место – наказание за неудачу. Но мне разрешено выезжать отсюда каждый день, это уже привилегия. По большей части я сам решаю, чем заниматься, при условии, что работа выполнена. Я могу читать сколько влезет и смотреть телик хоть до посинения. Могу играть с детьми. Здесь я встретил тебя. Это как… как счастливое детство. Которого у меня не было.

– Я рада, что ты снова чувствуешь себя ребенком. Ты этого достоин, – сказала я.

– Хоть я и плохой человек.

Мне было больно каждый раз напоминать себе, что он работает на Них, но как иначе отделить душу Эйдена от его поступков, совершенных по принуждению или по собственной воле?

– А ты когда-нибудь пытался связаться с семьей?

– Нет. Не хочу подвергать родных опасности.

– Даже по телефону?

– Мой телефон прослушивается. Они узнают, если я позвоню.

– Но можно позвонить с другого телефона. Одноразовые мобильники продаются на любой заправке. У тебя полно возможностей обойти Их контроль. – Уму непостижимо, как легко Эйден мог поговорить с родными и насколько немыслимо это было для меня.

Он взглянул на меня прищурившись, и легкий трепет передался от его руки моей. Впервые я осознала, как основательно ему промыли мозги. Он попался на Их россказни: если он сбежит, если откажется повиноваться, Они найдут его и убьют, расправятся с его семьей. Они всезнающие, всевидящие, всемогущие. У него нет способа опровергнуть Их слова.

– Прости, – произнес он. – Не хотел вываливать все это на тебя. Просто ты мне как друг.

– Я и есть твой друг.

– Хотя я негодяй, который помогает держать тебя в плену.

Это признание казалось опасным, но многообещающим. Сможет ли Эйден также признать, что в его власти изменить собственную судьбу?

– Сомневаюсь, что Они по-прежнему следят за твоей семьей. Каким образом? Сколько человек на Них работают?

– Тысяча. Пять тысяч. Больше. Без понятия.

– Нельзя контролировать стольких людей. Ты можешь сменить имя, получить новый паспорт, – предложила я.

– Может, меня Они и не поймают, но семью? Необязательно следить за ней все время. Они могут просто найти моих родных, когда понадобится. Всё есть в интернете.

С этим я не могла спорить. Зная имена его родителей и имея доступ в Сеть, даже я сумела бы обнаружить их место жительства всего за пять минут.

– Им нужно всего лишь разыскать мою семью и отправить туда перевозчиков. И я, где бы ни скрывался с новым паспортом, прочту в новостях об убийстве моих близких. Знаю, ты считаешь меня трусом…

– Вовсе нет, – возразила я.

– Но если из-за меня убьют маму, папу, младших братьев, как я буду с этим жить?

Я кивнула, признав его рассуждения логичными, хоть и не была уверена, что Они обладают такой властью.

– Я соврал тебе о том, как меня похитили, – признался он. – Я сам виноват. Мы не ездили на ярмарку. В то лето меня поймали за воровством в магазине, и сотрудники социальной службы заявились к нам домой и устроили родителям головомойку. Даже дважды. Меня ловили на краже дважды. У отца не было работы, дела обстояли хреново. В тот вечер, после второго раза, папа ударил меня. Не побил, просто дал пощечину. Не сильно. Но я ужасно разозлился. Поэтому ночью улизнул через окно спальни.

Так вот, меня не похищала женщина на ярмарке. Наша машина не заводилась, и мама не смогла поехать меня искать. Она позвонила прикрепленному соцработнику, и он пообещал меня найти. В нескольких километрах от нашего дома на шоссе была заброшенная бензозаправка, где мы обычно прятались, чтобы перекантоваться. Там соцработник меня и нашел. И сказал: если я не готов ехать домой, могу переночевать у него. Вместо этого он отвез меня в дом к другому парню – не знаю куда, – и мы вместе напились. Я думал: как прикольно, что двое взрослых мужиков взяли меня в компанию. Я был глуп и не понимал, что происходит. Они уверяли, что так и поступают друзья. А я был пьян. Утром соцработник сообщил мне, что родители не хотят меня видеть и мне придется остаться там. В тот вечер они с другом снова напоили меня, а когда я отключился, отвезли в другое место. Так я и оказался в оранжерее.

– Тебя похитил соцработник? Который занимался твоим делом? – спросила я в ужасе. Мной занималась усталая женщина по имени Марта, от которой пахло коричной карамелью.

– Ага.

– Тогда ты ни в чем не виноват.

– Как сказать. Я сам прыгнул ему в руки. Как последний лох.

Я обняла его; может, Эйден и ловчил со мной, но история казалась правдивой. Она производила впечатление исповеди человека, который слишком долго винил себя в том, что оказался в таком положении.

– Ты тем более не виноват, поскольку тебя обманул человек, которому ты доверял. Даже размахивай ты плакатом «Пожалуйста, похитьте меня», это не сделало бы тебя виноватым.

Эйден засмеялся мне в шею и наклонился вбок, увлекая меня за собой, пока мы снова не легли рядом друг с другом.

– А с тобой было именно так? Ты размахивала плакатом «Пожалуйста, похитьте меня»?

– Типа того. – Как я могла быть такой наивной?

– Нет. Ты не виновата, Беатрис. Мне жаль, что с тобой такое произошло, но я рад, что ты оказалась здесь.

Я позволила ему обнимать меня много часов, ради настоящего утешения, но и ради совершенно фальшивого чувства общности. Эйден слишком боялся Их, чтобы помогать мне. Наконец я задремала, но резко проснулась от внезапного страха. Я оставила Садика, Джеки и Ли Сюэ запертыми наверху.

– Что с тобой? – спросил Эйден. Он так и не сомкнул глаз.

– Я выключила плиту после того, как приготовила ужин?

– Не иначе.

– А вот я не уверена. Вдруг нет? Я заперла всех по комнатам, а теперь не помню, выключила ли плиту.

– Ты серьезно? – Это могло выглядеть как пренебрежение, но Эйден с встревоженным видом гладил меня по спине.

– Глупо, да? Я просто подумала: вдруг начнется пожар, а они заперты.

– Но они в любом случае заперты наверху, даже когда ты там.

– Теперь у меня есть рация. Можно было бы вызвать тебя.

Я села, чувствуя ледяной озноб; сон как рукой сняло. Аккуратно подбив Эйдена увести меня из дома, я очень гордилась собой, но теперь прежний страх неожиданного засел в горле и перехватил дыхание.

– Отвести тебя назад? – спросил он с неподдельной добротой – или с гениальным притворством.

– Извини. Не могу выбросить плиту из головы.

– Ничего страшного.

Мне невольно вспомнилось, как Райли даже после малейшего беспокойства с моей стороны не переставал ворчать, но Эйден оделся, ничуть не хмурясь и не выражая недовольства, и отнес меня на спине в дом. В кухне я убедилась, что все ручки плиты выключены, а Эйден тем временем наклонился и проверил конфорки под новыми сковородками Исабель.

– Все в порядке, – объявил он. – Полегчало?

– Да, наверно. – Горло все еще сводил спазм.

– Хочешь вернуться наверх?

Чувствуя себя глупо, я кивнула. От неловкости я даже не могла взглянуть на Эйдена. Мне действительно хотелось вернуться на второй этаж. Вернуться в свою тюрьму.

На верхней площадке я обняла его. Отчасти от нежелания, чтобы он смотрел на меня, отчасти из благодарности за понимание. Как только он ушел, я исправила ошибку, которая грызла меня на задворках сознания: потихоньку отодвинула засовы на дверях спален. Изнутри комнат я не услышала никакого движения, но, по крайней мере, могла лечь спать, зная, что не сделала очередного шага к превращению в Исабель.