Теперь, когда зима вступила в свои права, за ночь на внутренней стороне окна нарастала наледь, а в украшенных орнаментом медных батареях что-то лязгало, словно там поселились призраки. А мы на втором этаже день изо дня переживали целый спектр эмоций.

Настроение у Мину резко переключалось, как по щелчку, с радостного смеха на гневный крик. Со мной творилось то же самое, хотя я пыталась сдерживаться. Впрочем, удавалось не всегда.

Мальчики стали заклятыми друзьями и закадычными врагами: один день ссорятся и дерутся, другой заговорщически шепчутся и хихикают. Только мы сами были друг у друга, и этого оказывалось достаточно в одно время и слишком много в другое.

Садик оставался безразличным к урокам, но его угрюмость сгладилась. Ел он вместе с нами и попеременно с Нестором катал на спине Мину. Регулярно принимал душ и чистил зубы, что было прогрессом по сравнению с первыми неделями. Он сидел с нами в классе и читал комиксы, и Эйден, приходя на заседания нашего книжного клуба, приносил юному эмиру новые.

Иногда, если интерком молчал, после обсуждения книги Эйден закрывал дверь моей комнаты, и мы целовались.

Это напоминало старшую школу. Всегда был риск, что нас застукают, и опасность обостряла чувства. Ему даже не обязательно было целовать меня, чтобы мое сердце понеслось вскачь. Сидя на ковре, опершись спиной на кровать, он протягивал руку и пробегал пальцами от моего запястья до локтевой ямки.

– Наклонись, – просил он потом, жадно буравя меня взглядом, словно вампир. Когда я наклонялась, он целовал мне шею, горло, углубление за мочкой. Если я слишком долго не отвечала, Эйден брал мою руку и прижимал ладонь к своему свежевыбритому затылку. Во время обсуждения книг одна лишняя пуговица у него всегда была расстегнута, так мне было удобнее сунуть пальцы под рубашку, чтобы прикоснуться к его груди, поросшей такими же светлыми, как на голове, волосами.

В этом смысле мы тоже походили на старшеклассников. Каждый предмет одежды создавал препятствие. Он мог коснуться моей груди через бюстгальтер, но не снимал его с меня. Лишь один раз, из желания проверить теорию препятствий, я не надела лифчик. В тот вечер Эйден касался моих голых грудей и даже задрал на мне футболку, чтобы поцеловать их, но остальные препятствия остались неприкосновенными. На следующем книжном клубе я уже снова была в бюстгальтере.

Иногда я подумывала зайти настолько далеко, насколько он позволит, но откуда мне было знать, чем спровоцированы чувства, которые я испытываю: обаянием Эйдена или ситуацией. В тот первый день, когда я с ним заговорила, Исабель спросила: «Уже заигрываешь с ней?» «Уже» – будто она ожидала, что садовник станет со мной флиртовать, но не так скоро. А если это часть его работы? Может, ему поручено совратить меня. Сделать покорной.

Так или иначе, в самый длинный и самый темный период зимы для меня что-то изменилось. Я чувствовала себя лучше, чем год назад, что вообще-то было бессмыслицей, ведь мое положение осталось прежним. А Исабель, в чьей жизни тоже не предвиделось перемен, выглядела подавленной, словно я переложила свою тоску на нее.

Теперь, войдя в колею, я не возражала против работы. Знай я, что способна исполнять роль няни, я бы выбрала такую профессию осознанно. Учить Нестора и Мину было по большей части интересно и увлекательно. Наблюдая, как дети узнают новое и начинают оперяться, я гордилась тем, что приложила к этому руку. Ведь на примере Садика я видела, как ребенок, которого держат в заложниках жестокие люди, закрывается и становится озлобленным.

В предыдущий год я не знала, сколько сумею протянуть, но теперь мне казалось, что я могу выжить и в таких условиях. Я замечала это и в Несторе. Он по-прежнему хотел вернуться домой, но после разговоров с отцом грустил меньше.

Присутствие Садика и Мину ему помогало: теперь эмоции мальчика не замыкались на мне. Он меньше говорил о доме и больше о лете, об играх на заднем дворе. Мне пришлось убрать футбольный мяч, чтобы они с Садиком не гоняли его по коридору и не делали в стенах новых дыр, которые Эйдену приходилось латать.

Однажды днем – по моим подсчетам, стоял конец марта – Исабель позвонила по интеркому в класс.

– Запри мальчишек в их комнатах и приведи вниз девочку. – Ее отказ называть детей по именам решительно меня раздражал. Ко мне она тоже не обращалась по имени: кличка Трикси служила скорее знаком пренебрежения.

– Вы слышали? – сказала я мальчикам. – Идите в свои комнаты и закройте двери.

Нестор и Садик переглянулись: молчаливое общение заговорщиков.

Я повела Мину к двери. Чтобы не нести малышку на руках и она набралась смелости самостоятельно спуститься по лестнице, держа меня за руку, я подбадривала воспитанницу: молодец, хорошая, храбрая девочка.

Исабель заперла за нами дверь, и я повернула к столовой, ожидая, что предстоит запись очередного видеосообщения. В отличие от Нестора и Садика, Мину не общалась напрямую с родителями, для них записывали видео. Я всегда тщательно пряталась от камеры, но то и дело обращалась к девочке, задавала вопросы, чтобы Мину говорила, а не просто елозила на месте.

Она делала успехи в английском, и я надеялась, что семья малышки владеет этим языком, потому что свой родной язык, каким бы он ни был, Мину уже совершенно забыла. С этим я ничего не могла поделать.

В столовой оказалось пусто: ни ноутбука на столе, ни сластей, которыми обычно угощала девочку Исабель, желая изобразить заботу. Похоже, наша тюремщица была не в себе, поскольку, как правило, демонстрировала идеальную организованность и никогда не звала нас на первый этаж, пока все не приготовит.

– Исабель! – окликнула я, понимая, что нарушаю неписаный закон, называя ее имя.

– Закрой рот и иди сюда, – гаркнул из гостиной Густав.

Выводя Мину из столовой, я встретила Исабель в фойе. Случайно я взглянула ей прямо в лицо и вдруг увидела ее по-новому. Вид у нее был по-настоящему несчастным. Выходит, и у нее есть душа. Ни слова не говоря, Исабель повернулась, и мы с Мину проследовали за ней в гостиную, где Лазло и Густав развалились, как пара бездомных котов, на старинной, обитой бархатом мебели.

– Отведите ее в машину. Не в моем доме, – нетвердым голосом произнесла Исабель.

– А это твой дом? – издевательски переспросил Густав.

– Это мне приходится здесь жить.

– Думаешь, столько хватит? – Лазло показал ей шприц с закрытой колпачком иглой. Цилиндр выглядел совершенно полным.

– Этого слишком много, – вмешалась я, хотя меня никто не спрашивал. За себя я не всегда могла постоять, но дети – другое дело. – Она совсем малышка. Посмотрите на нее. Вы можете ее убить.

Густав засмеялся.

– Заткнись, – рявкнула Исабель, – и отведи ее в машину.

– Мы ехаем, Бити? Мы на улицу? – спросила меня девочка.

Лазло, казалось, удивился, что она понимает по-английски.

Исабель кивнула мне, и я почувствовала крупицу надежды. Я никогда еще не выходила на передний двор, не обнесенный забором, и рассчитывала увидеть новые подробности, которые помогут мне выяснить, где мы находимся и как отсюда сбежать.

– Да, милая. Мы идем на улицу. – Я сжала руку Мину и повела девочку к входной двери.

Мордовороты поплелись за нами, и один из них пискнул ключом сигнализации, чтобы отпереть машину.

Когда мы пересекали подъездную дорожку, Мину скакала рядом со мной, но чем ближе мы подходили к джипу, тем более подозрительным все это выглядело. Мне еще не случалось отправлять похищенного ребенка домой, но я ожидала, что это будет как-то иначе. Лазло и Густав хрустели позади нас гравием.

– Нет, не на сиденье. Назад, – бросил Лазло, когда я потянулась к ручке дверцы. Он открыл заднюю дверцу машины.

Я приготовилась увидеть спортивную сумку, но там лежал синий брезент. Я резко остановилась и сделала несколько шагов назад, таща за собой Мину. От мысли о том, что малышку сунут в сумку, мне становилось дурно, но синий брезент разбудил страх, который я не могла выразить словами.

– Может, тогда Трикси и сделает укол? – ухмыльнулся Густав.

– Я же сказала: слишком много.

– В том-то и суть.

До меня не сразу дошло, что это значит. Мину не едет домой.

– Что происходит? – спросила я.

– Видать, папочка оказался несговорчивым, так что он не получит свою дочурку.

– Полегче, – буркнул Лазло.

– Идиоты. – Исабель наблюдала за нами с крыльца. – Пусть один займется девчонкой, а другой хватает эту размазню, пока она не наделала глупостей.

Она говорила обо мне. Это я размазня, которая вот-вот наделает глупостей. Я обхватила Мину за плечи, зная, что не смогу ее защитить: Исабель вооружена электрошокером, Густав пистолетом, Лазло шприцем. Они собираются убить девочку. Если я посажу Мину на этот скользкий пластиковый брезент, то стану свидетельницей ее смерти.

За неповиновением всегда следовало наказание, но я просто не могла выполнить приказ, тело не слушалось. Меня так трясло, что дрожь передалась Мину. Она ведь была совсем малышкой. Я наклонилась к ней и прошептала:

– Беги, Мину. Беги как можно быстрее. Беги в лес и спрячься там. Это игра в прятки.

Она отошла от меня на несколько шагов и поскакала.

– Беги! – крикнула я. – Беги!

– Тупая стерва. – Густав обогнул Лазло и ударил меня в челюсть с такой силой, что в глазах потемнело от боли. Я упала навзничь на гравий, и свет окончательно померк.

Когда я очнулась, где-то вдалеке раздавался голос Исабель:

– Лови девчонку, идиот.

– Пошла ты, – рявкнул Густав. – Не собираюсь я за ней гоняться.

Я не знала, бежит ли еще Мину. Шагов девочки слышно не было.

Теперь между ней и смертью стояла только я. Когда я попыталась повернуться на бок, челюсть и затылок запульсировали болью. Мне удалось встать на четвереньки, хотя голова ужасно кружилась. Густав вынул пистолет из кобуры, висевшей у него под мышкой, и я протянула руку, намереваясь схватить его за запястье, но он ударил меня рукояткой пистолета прямо в лоб. Потом кто-то толкнул меня сзади.

Я упала ничком и, прежде чем успела снова подняться, услышала выстрел.

У меня вырвался крик. Без слов: просто вопль.

Шаги по гравию – широкие шаги – и еще один выстрел.

– Черт, вот дерьмо, – выругался Лазло.

– Сука, грохнуть бы тебя на хрен. – Густав наступил мне на плечо.

– Мину, – выдохнула я. Во рту у меня были гравий и кровь: похоже, прикусила язык.

– Убери эту грязь, идиот. Ты совсем дебил? Неужели думал, что шмакодявка и правда сбежит? Ты такой же истерик, как эта мамзель. – Исабель оттолкнула Густава и сама придавила меня ногой. – А ты живо в дом. Я с тобой позже разберусь.

Если я встану, то увижу Мину. Мне представилось, как она спит, закутавшись в одеяло. Только сейчас она не спала. Она была мертва. Я не пошевелилась.

– Мину, – повторяла я, – Мину, Мину, Мину. – Так же отчаянно, как в первый день она звала свою Bubo, теперь я звала свою воспитанницу.

В какой-то миг я услышала голос Эйдена:

– Твою мать! Что случилось? Что они с ней сделали? – Потом тише: – О господи.

– Наконец-то явился, – пробурчала Исабель. – Помоги мне отвести ее наверх.

Должно быть, именно Эйден перевернул меня и приложил что-то к моему лбу, чтобы остановить кровь, потому что рука была нежной.

Вместе с Исабель они поставили меня на ноги, но я не открывала глаз. Боялась увидеть, что Они сделали с Мину. Что я позволила Им сделать с Мину. Когда меня, поддерживая с обеих сторон, волокли к дому, Исабель сказала:

– Ну ты и дура.

После того как за мной заперли дверь второго этажа, из класса вышли мальчики с бледным и потрясенным видом. Я не заперла их в комнатах, и после нашего с Мину ухода оба побежали к окну, выходящему на передний двор, и всё видели. Я сняла с головы импровизированную повязку – фланелевую рубашку Эйдена, – и некоторое время мы с мальчиками смотрели друг на друга с разных концов коридора.

– Они убили ее? Она умерла? – Голос Нестора дрожал от слез.

Садик промолчал.

– Идите в свои комнаты. – Челюсть так болела, что мне пришлось придерживать ее рукой и говорить сквозь зубы.

– Нас тоже убьют?

– Нет, – сказала я, хотя теперь понимала, что ответ может быть и другой: не исключено, что убьют нас всех. – Пожалуйста, идите к себе.

На сей раз они послушались, и я заперла за ними двери. Когда я подошла закрыть дверь Садика, он признался:

– Там, где меня держали до этого, кормили собачьей едой, но такого никогда не было.

Бравада впервые сползла с него, и в глазах стоял настоящий страх.

Войдя в свою комнату, я закрыла дверь и опустилась на кровать, пытаясь не шевелить головой, потому что при любом движении боль от челюсти отстреливала в шею. Снаружи медленно просочилась темнота. Я ждала, что начну плакать: как только пройдет шок, появятся слезы, – но глаза оставались сухими. Я чувствовала лишь опустошение и задавалась вопросом, не испытывает ли Исабель того же. Не пустота ли позволяет ей существовать. Выдолбленное изнутри чудовище, называющее убитого ребенка грязью, которую надо убрать.

Я тоже знала, что такое грязь, и умела управляться с оружием. Отец считал, что есть вещи, которые должен знать каждый: как поменять масло в машине, как стрелять из пистолета. Когда мы жили неподалеку от Сан-Диего, практически в деревне, отец построил на склоне холма собственное стрельбище. Там я научилась стрелять, и мой сводный брат Оуэн тоже. Отец был очень строг насчет обращения с оружием. Всегда относись к пистолету так, будто он заряжен. Стволы и патроны надо хранить отдельно. Целься, только если собираешься выстрелить. Пистолет не игрушка, с ним не шутят.

Из-за этого Оуэну однажды крепко досталось. Он хвастался стрельбищем, пальбой из пистолета, и двое школьных друзей назвали его вруном. Тогда Оуэн позвал их в гости. Когда Синтия вернулась с работы, трое мальчишек на заднем дворе стреляли по мишеням: не всерьез, просто баловались.

Потом домой пришел отец, и я, ожидая канонады совсем другого рода, спряталась в своей комнате, но он вытащил меня оттуда.

– Она тут ни при чем, – сказала Синтия. Оба были в рабочей одежде: отец в костюме, мачеха в платье в горошек и темно-синем блейзере.

– Плевать. Она должна это видеть. Пусть посмотрит.

Тем, что мне надо было видеть, оказались четыре арбуза, выстроившиеся вдоль забора стрельбища, каждый размером с голову. Отец купил их по дороге домой. Он выстроил нас – Оуэна, его друзей и меня – в своем кабинете, сфотографировал каждого и распечатал лица в натуральную величину.

После этого он выгнал нас на стрельбище и заставил приклеить наши портреты к арбузам, а потом стрелять в своих двойников. Я стреляла, как учили: приняла правильную позу, дождалась, пока руки не перестанут дрожать, прицелилась в мишень и нажала на спусковой крючок. Помню, как пуля пробила дыру в фотографии моего смущенного лица. Помню звук: влажный взрыв, вызванный проходящей насквозь пулей. Отец, широко улыбаясь, повел нас осматривать арбузы.

– Вот почему мы не балуемся с пистолетами: это не игрушки, – сказал он, подталкивая лоснящейся модельной туфлей остатки разбитого арбуза к Оуэну. – Представь, что это твоя голова. Или голова твоей матери. Вообрази, как мозги и кровь текут из черепа.

Я представила это так ясно, что меня вырвало, и школьный обед забрызгал арбуз и отцовские туфли.

– Господи, Беатрис. Не будь такой неженкой, – проворчал отец.

Я как раз вспоминала тот случай, когда заработал интерком.

– Ужин в столовой, – сказала Исабель.

Ребенка убили, и ужин слегка запоздал.

Я пошла в столовую и открыла дверцы кухонного подъемника. Но, вместо того чтобы достать поднос с едой, крикнула в шахту:

– Зачем они убили ее?

– В отличие от тебя, я не идиотка, поэтому не спросила.

– Вы знали, что ее хотят убить.

Интерком у меня за спиной загудел, и Исабель сказала:

– Это ты виновата, что ее застрелили. Неужели ты думала, что пуля лучше инъекции?

Как будто я прикидывала, какая смерть лучше. Я пыталась спасти Мину жизнь.

– Чего требовали от ее отца? – спросила я.

– Хватит вопросов! Ответов нет! Ты слышишь меня?

Я никогда не слышала в голосе Исабель такой безысходности. Она словно кричала в бездну. Без всякой надежды. Интересно, плакала ли она, оставшись одна. Если она вообще способна плакать.

– Слышу. Что мне сказать мальчикам?

– Ничего.

– Как ничего? Они же видели, как Мину…

– Сама виновата. Надо было запереть их по комнатам.

– Я им не тюремщица. Это ваша работа.

– Так ты собираешься кормить детей или будешь морить их голодом? – поинтересовалась Исабель. Словно это я бездушное чудовище.