Фенир входит в мою каюту, пока Розалин спит в моих объятиях. Держа в руках тетрадь, я ищу то, что она не смогла обнаружить через брайль. Она не закончила, но осталось совсем немного. Мой помощник уже собирается заговорить, однако я прижимаю указательный палец к собственным губам, не желая её разбудить. Она наконец уснула, ей нужен отдых, потому что она не восстанавливается: её ночи терзают демоны, которые теперь мертвы и умерли в мучениях, а ест она почти ничего. Он кивает и жестом приглашает меня выйти. Медленно я поднимаюсь, покидая кресло, и переношу своё сокровище к кровати, укладывая её под тёплые простыни.

Наша бурная встреча разожгла во мне аппетит; видеть её такой покорной пробудило во мне желание, которое с каждым днём только растёт. Амалия удовлетворила меня лишь на несколько часов, потому что, едва оказавшись на корабле, я уже желал Розалин. Если я отдаю ей подобные приказы, то также и для того, чтобы защитить её — этого требует мой якорь, весь экипаж это знает и чувствует. Сейчас она слишком хрупка, чтобы жить так, как ей хотелось бы, и она подвергла бы себя опасности. Накопленная усталость может сделать её больной на борту, так же как она может не среагировать вовремя, если на нас нападут. Но я знаю, что в ближайшие дни она не попытается мне возразить. Разве что её характер, её истинное пламя возьмёт верх. И я жду, когда оно проснётся.

Выйдя из каюты, я проверяю, чтобы каждый моряк выполнял свой обход и свою работу, прежде чем присоединиться к своему помощнику. Пендл приветствует меня, затем я поворачиваюсь к столу, установленному неподалёку перед штурвалом. Карта лежит в самом центре, и Фенир показывает мне две буквы, которые светятся под лучами луны. Большие О и А расположены на двух противоположных концах карты. Фенир без конца тянет за язычки, которые то открывают слова, то перемещают острова на карте. Их не меньше двадцати.

— Сомневаюсь, что это указания компаса.

Тяжело вздохнув, я зажигаю сигариллу, затем протягиваю по одной своему помощнику и своему штурману.

— Как у тебя дела с госпожой?

— Я думал, мы будем заниматься картой?

Потирая лоб и массируя виски, он разливает нам троим по стакану рома, после чего мы устраиваемся на двух небольших бочках рядом со столом.

— Стоит мне оказаться рядом с ней…

Я глубоко вдыхаю, затем делаю глоток из своего стакана, и это заставляет старого эльфа рассмеяться. Заинтригованный его необычной реакцией, я пристально смотрю на него, прежде чем попросить объяснить, что он имел в виду.

— Что тебя так рассмешило?

Старый морской волк осушает свой стакан одним глотком и протягивает его Фениру.

— Немногие из нас знают, что такое якорь. Некоторые никогда его не испытывают и считают это всего лишь легендой.

Мой помощник проявляет к этому куда больше любопытства, чем я, и мы продолжаем расспрашивать его.

— Каково твоё мнение?

Он кривит губы, одновременно перебирая и почёсывая свою седую бороду, пока наш ворон возвращается с охоты и садится ему на плечо.

— Важна не точка зрения, а пережитый опыт.

— Ты это испытал?

Вопрос Фенира застаёт меня врасплох: я сам собирался спросить об этом, но мой друг настолько заинтересован этой темой, что я начинаю задаваться вопросом, не стало ли смыслом его жизни найти ту, с кем у него возникнет этот якорь, и, судя по всему, не обязательно среди эльфов. Пендл утвердительно кивает, затем даёт нам больше подробностей.

— Её звали Анна, я познакомился с ней во времена Трикьяна.

Его признание лишает меня дара речи. Как он может жить, когда её нет рядом?

— Её больше нет?

Он отрицательно качает головой, вновь переживая болезненные воспоминания, но при этом не отрывая взгляда от горизонта.

— Уже больше двадцати лет.

Фенир хмурится, и я тоже — он не понимает, как и я.

Теперь, когда я знаю, что эта связь так сильна, как он вообще живёт?

Если только не выживает — ради неё?

— Связь не разорвалась?

— Разорвалась. И каждый день мне не хватает той связи, что соединяла нас с ней.

Печаль в его взгляде лишает меня дара речи. Внешне я не показываю никаких чувств, но внимательно вслушиваюсь в мудрость его слов.

— То, что вы переживаете, капитан, я уже пережил сам, и это были самые прекрасные годы моей жизни. Чем больше будет проходить времени, тем глубже станет эта связь между вами.

Он пытается дать мне понять, что я словно обречён? Именно такое чувство это во мне и вызывает. Быть одновременно самым счастливым и самым истерзанным, если любимое существо однажды нас покинет.

— Значит, это всё-таки не легенда?

Удивлённый вопросом моего друга, я вскидываю брови, прежде чем смерить его убийственным взглядом.

— Ты думаешь, я тебе лгу?

Он вскидывает передо мной руки, торопясь объясниться.

— Вовсе нет, но это кажется мне нереальным.

Трикси взлетает к столу позади нас и ходит вокруг карты, разглядывая её, пока Пендл пытается дать мне понять, что это влечение и эта чрезмерная защитная ярость уже никогда меня не покинут.

— Теперь это в вас. Это уже не уйдёт. Если только… и, то… если она не покинет этот мир.

Его предположение действует мне на нервы так сильно, что он сразу это замечает.

— И ещё поэтому вы согласились на это задание.

Мой помощник смотрит на меня, а я улыбаюсь. Только такой старик, как он, способен увидеть то, чего другие пока ещё не замечают. Я почувствовал якорь в тот самый миг, когда встретился с её аметистовым взглядом на рынке. Её испуганный взгляд так взвинтил меня, что я был готов позволить своим порывам говорить за меня.

— То, что вас сдерживает, — это вы сами, потому что сжигать или калечить тех, кто причиняет ей боль, легко, и это приводит вас в восторг. Но как только боль причиняете вы, вам приходится жить с этим на совести.

Пронзая его взглядом, я прекрасно вижу, что он говорит по опыту, а не для того, чтобы предостеречь меня. Он повредил связь, которая их соединяла, и с тех пор живёт со своей виной, ни разу не сумев себя простить. Или, по крайней мере, ни разу этого не захотев. Любить причинять людям боль — это не только физическое, это ещё и умение читать мысли сквозь их слова. Но у меня нет ни малейшего интереса поворачивать нож в ране, которая с годами стала только шире.

— Что ты сделал?

От одного этого вопроса он приходит в ярость, хотя обычно этот эльф спокоен при любых обстоятельствах.

— Она погибла, потому что приказала мне спасти вместо неё другого, и, поскольку это была её просьба, я не смог не подчиниться ей, капитан.

Сдвинув брови, я чувствую, что он недоговаривает и сейчас выкладывает нам всё своё прошлое. Я пользуюсь этим и начинаю копать глубже, пока он уязвим.

— Кто был этот человек?

Его взгляд впивается в мой, Фенир чувствует, как напряжение внезапно возрастает. А я уже готовлюсь держать себя в руках, услышав ответ.

— Трикьян.

Мой помощник широко раскрывает рот, а я сдерживаюсь из последних сил, чтобы не вцепиться ему в горло. Эта старая птица с самого начала смотрит, как мы бьёмся, хотя знает путь в те неизведанные моря.

— Значит, ты знаешь дорогу?

— Нет.

Что-то не сходится. Как он мог быть его штурманом, не зная дороги? Видел он эту чёртову розу или нет?! Я резко поднимаюсь и грубо хватаю его за ворот, требуя внятных ответов.

— Говори точнее!

Ему не страшно. Он знает: если я захочу его смерти, так и будет, что бы он мне ни сказал.

— Карту читал не я, а Барри. Он указывал мне путь, и когда задание становилось слишком важным, Трикьян оставлял нас на корабле. Я никогда не видел эту розу, но Барри вернулся без него. В таверне он оставил мне карту, пожелав удачи!

Резко отпустив его, я наблюдаю, как он отступает на два шага и продолжает своё объяснение, пока я зажигаю вторую маленькую сигару.

— Я вам не лгал. Никогда бы не смог — вы слишком напоминаете мне его. И каждый верный человек здесь знает, что вы безумец, но настоящий. Вы никогда не лгали своему экипажу — именно поэтому они остаются. Они доверяют вашему безумию.

Фенир смотрит на меня и кивает, лишь подтверждая то, что только что признал Пендл. Меня боятся, но за это же и уважают. Если задуматься, в этом есть нечто совершенно безумное.

— Всё, что я знаю, нам нужно найти Утёс Теней, чтобы попасть в эти океаны.

Это упоминание кажется мне абсурдным, однако Розалин уже не раз писала в своём блокноте о какой-то скале. Не говоря ни слова, я спускаюсь за записями, которые она сделала. Поднимаясь обратно, перепрыгивая через ступени по две сразу, я направляюсь к карте, где Фенир закрепил дневные буквы на столе. Пока он занимается ночной частью, я перечитываю записи Розалин.

— Она отметила, что это загадки.

Фенир ворчит себе под нос, царапая дерево кончиком ножа.

— Чёрт побери этих шлюх! Это же она в этом мастер!

Он прав, но я всё равно убеждён, что мы сможем разобраться сами. Хотя я и жду от Пендла дополнительных объяснений, я знаю — он даст их позже. Тем временем он фиксирует штурвал на определённом курсе и подходит к нам.

— Буква R на севере… не должна ли она быть чуть восточнее?

Фенир вздыхает так громко, что я невольно смеюсь от его отчаяния.

— Буква O всегда находилась на правильном месте на компасе.

Пендла вдруг осеняет, и он объясняет нам, что компас — это и есть те буквы, которые нам открылись, и когда мы думали, что держим карту правильно, на самом деле она была перевёрнута. Поскольку O обозначает запад, тогда…

— Пендл, доставай свой компас.

Сверяясь с ним, мы перекладываем карту так, чтобы читать её в верном направлении, и оказывается, что, к счастью, мы движемся по правильному пути. Благодаря записям Розалин нам нужно найти самую южную точку — ту, где сходятся три океана. Остаётся только понять, как мы сможем попасть в эти воды. Они не обозначены на карте нашего мира, и я сомневаюсь, что туда можно просто перейти, как из одного океана в другой. Отсюда я слышу её глубокое дыхание во сне. И я остаюсь убеждён: ключ к тому, чтобы найти вход в эти воды, скрыт в той части, которую способна прочитать только она.