В январе 1908 года в жизни Вацлава Нижинского произошло ещё одно событие, которое повлияло не только на его дальнейшую жизнь, но и описано во всех его биографиях. Историки, биографы, лекторы и комментаторы до сих пор интерпретируют этот эпизод, искажая факты с определённым акцентом, нанося вред человеческой репутации Вацлава.
Сначала немного истории проведения маскарадов в царской России (обычно в зимние праздники — Святки, Новый год, Масленица). Широко известен самый грандиозный костюмированный бал-маскарад, который состоялся 11 и 13 февраля 1903 года в Зимнем дворце в Санкт-Петербурге, на котором представители всей высшей русской аристократии присутствовали в костюмах в стиле допетровской Руси. И если судить по публикациям в петербургских газетах начала 1908 года, балы-маскарады были чрезвычайно распространены и популярны. Не было буквально ни одного театра, концертного зала, да и любого помещения для общественных мероприятий, где бы не проводились костюмированные балы. Газетные страницы этого периода буквально наполнены рекламными сообщениями о предстоящих маскарадах. Однако позже всегда появляются статьи о разочаровании, об упадке культуры проведения этих праздников и возгласы: «Вот раньше были маскарады, так маскарады! А сегодня одна скука!».
«Петербургская газета» № 8 от 9 января 1908 года: «Разница в том, что в петровскую эпоху маскарады происходили не в домах, а на улице. В сущности говоря, это были процессии, участники которых изображали собой различные аллегорические фигуры: Войну и Мир, Победу и Славу и т. д. Так называемого „флирта“ здесь не было и в помине. В этом роде маскарадные потехи устраивались и при Екатерине Великой… Более подходящий к нынешнему времени характер маскарады имели при Императрице Елизавете Петровне, у которой „каждый вторник устраивался во дворце маскарад, где для забавы мужчины одевались женщинами, а женщины мужчинами“. Насколько Императрица, воспитанная французом Рамбуром, была любительницей маскарадов, можно судить по тому, что лучший её портрет, работы Гранта, изображает в маскарадном костюме».
Как видим, история маскарадных балов была очень давней, традиция переодевания для участия в этих балах в одежду противоположного пола была повсеместно распространена и считалась всего лишь забавой, и не имела двусмысленности. Однако, вероятно, к началу XX века общая свобода нравов в российском обществе и в петербургском особенно привела традицию таких переодеваний, а именно мужчин в женщин, к определённой форме флирта среди мужчин с нестандартными вкусами. Причём такое развлечение было характерно для высшего общества и практиковалось не только в период маскарадов, но и в любое другое время. Об этом подробно пишет в своих известных воспоминаниях Феликс Юсупов.
А вот как описывает Анатолий Бурман эпизод, когда в один из вечеров он с князем Львовым прогуливался по фойе Мариинского театра во время антракта: «… князь приветствовал многих, кто проходил мимо. Среди них промелькнуло изысканное создание в глубоком декольте, оставляя за собой шлейф едва уловимого аромата. Я заворожённо смотрел ей вслед. „Как тебе её типаж, Бурман?“ — поддразнил меня князь, когда я застыл на месте. Она была блондинкой, идеально ухоженной и причёсанной, и офицер крутился вокруг неё. А затем я увидел брюнетку, яркую и восхитительную! „Присмотрись получше“, — посоветовал князь Львов, и я, немного смущённый, так и сделал. Я отметил безупречную грациозность обеих женщин, великолепное изумрудное ожерелье одной из них и бриллианты, сверкающие на шее другой. Князь Львов усмехнулся, когда я попросил его представить меня. „Обе твои дамы — джентльмены!“ „Это невозможно!“ — воскликнул я. „Тем не менее это так. Первая, которой ты восхищался, — Фифи, это прозвище богатого князя. Другая — дворянин, известный владелец лучших конюшен в России. Это одно из развлечений Санкт-Петербурга, потому что ребятам нравится дурачить своих лучших друзей. Здесь, в `женском маскараде`, по меньшей мере восемь человек, не считая тех двоих, которых ты заметил, и оба они обязательно выиграют свои пари!“» [93, 129–130].
Первый, о ком идёт речь, несомненно, молодой князь Феликс Феликсович Юсупов, который подробно пишет в своих мемуарах, что переодеваться в женскую одежду, выходить в ней в свет и дурачить публику было его любимым развлечением, начиная с подросткового возраста, причём не только в Петербурге, если судить по цитате ниже: «Однажды на костюмированный бал в оперу мы решили явиться парой: надели — брат домино, я — женское платье. До начала маскарада мы пошли в театр Де Капюсин. Устроились в первом ряду партера. Вскоре я заметил, что пожилой субъект из литерной ложи настойчиво меня лорнирует. В антракте, когда зажегся свет, я увидел, что это король Эдуард VII. Брат выходил курить в фойе и, вернувшись, со смехом рассказал, что к нему подошёл напыщенный тип: прошу, дескать, от имени его величества сообщить, как зовут вашу прелестную спутницу!» [86, 42].
Однако здесь стоит заметить, что сам Феликс Феликсович написал свои мемуары в середине 1950-х годов, в то время как Бурман описал массовое распространение подобного развлечения в самых высших слоях петербургского общества, с упоминанием князя Фифи, значительно раньше, а именно — в середине 1930-х годов. И даже если Бурман вдвое преувеличивает количество мужчин в фойе Мариинского театра в женском облике в тот вечер, то и ополовиненная цифра вполне впечатляет. И даёт нам представление о массовости этого явления не только непосредственно во время костюмированных балов, что, очевидно, было вообще обыденно, но и в любых ситуациях, подходящих, чтобы продемонстрировать виртуозность своего перевоплощения в противоположный пол.
Так что же произошло в ночь с 12 на 13 января 1908 года? — В Мариинском театре состоялся грандиозный бал-маскарад.
«Обозрение театров» № 303 от 10 января 1908 года.
«Петербургская газета» № 12 от 13 января 1908 года: «Ещё в половине одиннадцатого ночи к Мариинскому театру стали подъезжать собственники, моторы и извозчики. Публика вылезала из экипажей, и представьте ужас представительниц прекрасного пола, когда они увидели у театра толпу людей и узнали, что только в половине двенадцатого публику пустят внутрь, большинство из них были в лёгких туфельках и без галош. Наконец около двенадцати впустили. Дожидалось уже человек двести… В коридорах стояли везде столики с программами. В зале такие же столы с шампанским, цветами и серпантин. Продажу их любезно приняли на себя наши балетные звёздочки: М. Ф. Кшесинская, М. М. Петипа, г-жи Карсавина, Муромская, Эдуардова, Бараш и др.
К часу ночи зало было уже полно. Давка ужасная, но довольно скучно. Нет прежней маскарадной весёлости, нет живого, захватывающего флирта… Среди костюмированных масса всевозможных домино, тут и монахи чуть ли не всех орденов… Много есть интересных костюмов… итальянский паж, весна, Диана, красивые костюмы турчанки, цыганки. Вообще среди массы публики трудно разобрать все костюмы.
В первом часу взвился занавес, и зрители увидели декорацию третьего акта из „Аиды“… „Аиду“ сменил балетный дивертисмент… В конце состоялся конкурс красоты мужской и женской и конкурс костюмов. Конкурс сменил бой гладиаторов на римском форуме…».
«Петербургская газета» № 13 от 14 января 1908 года: «В четвёртом часу на бал-маскараде в Мариинском театре начался конкурс красоты… Первый приз, бриллиантовая брошь присуждена г-же N (роскошный белый туалет декольте с белым „эспри“ в причёске). У г-жи N весь ансамбль замечательно красивый. Мужской приз не был дан в виду того, что явился один кандидат. Жюри решило присудить этот приз артистке из труппы Элеоноры Дузэ за красоту грации и туалета (мавританский). За лучший дамский костюм приз получила испанская цыганка в красивом стильном костюме. Приз за мужской костюм получил не то мавританец, не то араб. Костюм очень оригинален и прост. Начавшийся затем „бой гладиаторов на римском форуме“ был ничто иное, как обыкновенная французская борьба… В первой паре боролись Лурих и Розенгольд… Понравился публике исполненный на сцене весёлый парижский танец „Polo-pola“. Вечер кончился очень поздно. Сбор был прекрасный».
Из книги Ромолы Нижинской «Нижинский»: «Во время карнавала в Мариинском театре проходил грандиозный бал-маскарад, на котором появилась вся петербургская элита. Это было событие сезона. Все были в костюмах и масках. Икс (князь Львов. — Прим. автора) и его друзья попросили Вацлава надеть дамский костюм XVIII века. Решив, что это розыгрыш, он надел платье той эпохи со всеми украшениями и кружевами и с великим мастерством изобразил даму эпохи рококо. Он выглядел так, словно сошёл с картины Ватто, воплотив саму атмосферу XVIII столетия. Никто не мог догадаться, что этот очаровательный маскарадный персонаж на самом деле не девушка. Для Вацлава это была всего лишь роль, но не для остальных, и только позже он был шокирован и пожалел о своём совершенстве и наивности» [128, 53].
Из книги Ромолы Нижинской «Нижинский»: (Ромола описывает бал-маскарад, который состоялся на борту корабля «Эйвон», когда они плыли в Южную Америку в августе 1913 года. — Прим. автора). «…Гинсбург подошёл ко мне и посоветовал: „Ромола Карловна, я всё обдумал, у меня есть блестящая идея насчёт костюма для вас. Это было бы так оригинально…“ И он протянул мне пару прекрасных пижам яблочно-зелёного цвета, сшитых на заказ… Когда пришло время идти на ужин, я почему-то почувствовала, что что-то не так. Я посмотрела на себя в зеркало. Всё выглядело нормально. Но какое-то необъяснимое чувство удержало меня. Я переоделась и надела прелестное вечернее платье от Callot Sœurs, уложила волосы и через полчаса спустилась к ужину. Все закричали на меня: „Где ты была? Где твой костюм? Что случилось?“ Я только покачала головой и, спускаясь по лестнице, встретилась взглядом с Нижинским. Он поднял на меня глаза, и я заметила, как он вздохнул с облегчением. Мы двое и, конечно, офицеры, были единственными, кто не был в костюмах…» [128, 230].
Позже, когда они уже были женаты, Вацлав рассказывал Ромоле, что случай на балу в Мариинском театре оставил ужасный след в его душе. Когда он, не подозревая подвоха, облачился в женское платье, стремясь проверить и раскрыть свои артистические способности (возможно, под впечатлением от гениальной игры Элеоноры Дузе, которую он видел на сцене буквально пару дней назад. — Прим. автора), и только позже понял смысл, который был вложен в это переодевание, и возможные последствия. Это настолько шокировало и потрясло его, что в дальнейшем он испытывал настоящее физическое отвращение (тошноту, вплоть до рвоты) от одной мысли о любом костюмированном переодевании вне сцены, в обычной жизни. Он никогда больше не участвовал в каких-либо маскарадах и никогда не приходил на светские приёмы в сценических костюмах (как это позже любил делать С. Лифарь, например. Наоборот, были случаи, когда Нижинский приходил на приёмы в его честь в тренировочной одежде, после изнуряющих репетиций, чем Дягилев был очень недоволен [101, 42]. Очевидно, это было проявлением своего рода протеста, так как Нижинский ненавидел такие приёмы. — Прим. автора). Поэтому Вацлав испытал облегчение, когда увидел, что Ромола появилась на балу на корабле, не надев маскарадный костюм. Он почувствовал в ней родственную душу.
Нижинского вне сцены журналисты описывали как «серьёзного молодого человека». В повседневной жизни он всегда носил обычную светскую одежду, даже без намёка на какую-либо артистическую экстравагантность. Кроме того, Нижинский никогда не пользовался какой-либо косметикой вне сцены (хотя и обладал выдающимся талантом гримёра и визажиста), и все всегда отмечали его бледность. Хотя использование макияжа мужчинами-артистами было распространено не столько даже в артистической среде, сколько особенно в окружении Дягилева. Например, известно, что Жан Кокто не только румянился, но и пользовался губной помадой [127, 265]. Так же как и сам Дягилев, который, по воспоминаниям многих современников (напр. [7, 217], [237, 203]), пользовался румянами на протяжении всей своей жизни. Однако если в молодости это выглядело как «цветущий вид» [9, 640], который также многими описан, то в зрелом возрасте это выглядело более чем эксцентрично.
Из книги Ромолы Нижинской «Нижинский»: «Нижинский был чрезвычайно опрятен и педантичен, но одевался просто. У него был небольшой гардероб, и никогда при нём не было больше двух костюмов одновременно. Большую часть дня он проводил в репетиционной одежде в театре» [128, 183].
Из Дневника Вацлава Нижинского: «Я был очень молод, а поэтому делал глупости. Все молодые люди делают глупости. Я потерял равновесие и пошёл по улицам Парижа искать кокоток… Я гулял по бульвару и часто встречал кокоток, которые меня не чувствовали. Я прибегал ко всем хитростям, чтобы меня кокотки заметили. Они меня замечали мало, ибо я был одет просто. Я не хотел быть одет богато, ибо боялся быть замеченным. Один раз я гнался за одной кокоткой… Я вдруг заметил пристальный взгляд одного молодого человека, который был на извозчике со своей женой и двумя детьми, если не ошибаюсь. Он меня узнал. Я получил моральный удар, и повернул, весь покраснев, но я продолжал мою охоту за кокотками. Если моя жена всё это будет читать, то она сойдёт с ума, ибо она мне верит. Я ей наврал, что она первая женщина, которую я люблю. До моей жены я знал много других. Они были простые и красивые» [58, 61].
Из книги А. Бурмана «Трагедия Нижинского»: «…(зрители) вновь оказались захвачены тем потусторонним миром, который неизменно становился реальностью всякий раз, когда танцевал Нижинский. Он ликовал — и в последнем прыжке взлетел на ещё большую высоту, чем прежде! Он достиг физически невозможного. Публика обезумела!..
…Менее чем через час мы (переодевшись в простую одежду. — Прим. автора) проскользнули через пустынный выход, чтобы не столкнуться с обезумевшими толпами, которые охотились за ним. Окольным путём мы добрались до Café de la Paix („Кафе де ла Пэ“)…, где сели на террасе и слушали, как люди вокруг бесконечно восхваляют и бредят о „Le Nijinsky“, пока Вацлав не потянул меня за рукав и не предложил найти более тихое место, прежде чем его узнают.
В захолустном месте, слишком неприметном, чтобы туда заглядывала публика из Оперы, Нижинский вытянул ноги перед собой, чтобы дать им отдых.
„Сегодня вечером я счастлив, Толя“, — заметил он. „Если бы вся моя жизнь могла быть похожа на эти последние несколько дней, я был бы счастлив всегда. Простые улицы и простые люди, когда я не на сцене, — а после триумфа — покой! Никаких графинь, никаких князей, никаких княгинь — никаких дам, которые пустозвонят передо мной, — никакого `Савоя`, никакой `Плазы — я ненавижу всё это. Это делает что-то со мной внутри!“ Он посмотрел на меня, его глаза замерцали… „Если я когда-нибудь сойду с ума — поверь мне, Толя, — это будет цена, которую я заплачу за ту жизнь, на которую меня обрекли! Я рождён для танца — да! — но для светского общества и всего такого — нет! Я никогда не был рождён для этого!“» [93, 187–188].
Из книги О. Синьорелли «Элеонора Дузе»: «… В 1894 году я… уезжала из Люцерна… явилась на вокзал спозаранку… и вдруг вижу какую-то невысокую женщину, очень просто одетую. Она также ждала поезда. И мне вдруг показалось, что это Дузе… и вдруг эта очень просто одетая женщина с радостной улыбкой протягивает мне руку. „Каким образом вы здесь?…“ — спрашивает она меня по-французски. Это действительно была Дузе… Она спрашивает… И как-то странно меня осматривает… я её спросила: „Почему вы меня так оглядываете? Вам не нравится, как я одета?…“ — „Нет, это всё очень хорошо и к вам идёт, но только немножко обращает на себя внимание“. — „Да ведь я же актриса“, — говорю я. „Вот именно поэтому вы и не должны так одеваться… Зачем носить вывеску на себе. Актриса не должна привлекать к себе внимание, когда она не на сцене“… „По-моему, актриса в жизни должна быть всегда незаметной“…» [67, 64].
Скорее всего, Нижинский не знал о философии великой Элеоноры Дузе, что за пределами сцены следует оставаться незаметным, однако сам пришёл к этому убеждению, пройдя через многие испытания и искушения, особенно золотым тельцом и славой.
Но давайте вернёмся к балу-маскараду в Мариинском театре в январе 1908 года. Вполне правдоподобно, что Вацлав действительно не увидел в предложении князя Львова надеть женское платье никакого злого умысла, восприняв это как шанс проявить свои артистические способности к полному перевоплощению в другую личность. Ведь он только начинал свой путь в театре и пока только как танцовщик, и проявить свой гениальный актёрский дар у него пока не было возможности. Наверное, он и сам ещё до конца не осознавал его. Это случится немного позже, когда Нижинский станет фактически соавтором своих знаменитых ролей в балетах Фокина, а затем и автором своих собственных балетов.
Поэтому можно предположить, что Вацлав с интересом воспринял идею князя Львова с платьем XVIII века для маскарада, тем более что, вероятно, это платье было из наследства князя, оставшееся от его бабушки. Достаточно вспомнить коллекцию венецианских кружев, которые Львов предлагал в подарок на День рождения Броне буквально пару недель назад. Не эти ли кружева и надел Вацлав, создавая образ красавицы эпохи рококо? Однако последствий такого перевоплощения для своей репутации он по молодости и неопытности не учёл. А когда осознал, то было уже поздно, и Вацлав получил тяжёлую душевную травму, после чего навсегда зарёкся от каких-либо маскарадов, украшательств и вообще привлечения внимания к себе за пределами сцены. «Если я когда-нибудь сойду с ума — поверь мне, Толя, — это будет цена, которую я заплачу за ту жизнь, на которую меня обрекли! Я рождён для танца — да! — но для светского общества и всего такого — нет! Я никогда не был рождён для этого».
И здесь снова можно подтвердить предположение: если у Вацлава не возникло подозрения о какой-либо двусмысленности при выборе костюма для маскарада, то, судя по всему, его личные отношения с князем Львовым к этому времени ещё не перешли критическую грань. Видимо, план действий, который был разработан в отношении Вацлава, предполагал сначала создание ему определённой репутации в обществе. И простое появление на публике (в театре, ресторане) Вацлава с князем Львовым было недостаточным доказательством. А вот появление его в женском платье на грандиозном маскараде в Мариинском театре как нельзя лучше могло подтвердить подозрения искушённой публики.
Удивительно, но отголоски этой репутации и сегодня, спустя почти 120 лет после злополучного маскарада, по-прежнему живы и актуальны. Интернет буквально напичкан статьями о Нижинском, авторы которых утверждают, что Нижинский имел склонность к переодеваниям в женскую одежду и был большим любителем танцевать на балах в женских платьях. Масштабы распространения этой клеветы просто огромны. Вот, например, профессор, доктор исторических наук, антрополог, археолог и филолог Л. С. Клейн в своей книге, посвящённой не археологии, пишет: «Тот (Львов. — Прим. автора) стал приглашать его на вечера и балы травecти, где Нижинский блистал в женском наряде». Причём, судя по списку книг о Нижинском в библиографии профессора (все эти книги есть и в моей личной библиотеке), с которыми автор ознакомился (или нет?), перед тем как написать эту откровенную клевету, он должен был знать, что это был единственный случай в жизни Нижинского. И что произошло это на праздничном маскараде в Мариинском театре, и что Вацлав позже всегда жалел об этом случае и что больше никогда в жизни не участвовал в подобных развлечениях. Так почему же профессор позволил себе полностью исказить историческую правду? У меня ответа нет. Однако совершенно ясно, что этим Л. С. Клейн нанёс существенный вред историческому образу Нижинского. И вот, например, современная популярная блогерша Д. на основе информации, почерпнутой из книги профессора Клейна, сделала целый видеофильм о Нижинском, в котором она сама как спикер рассказывает своей многотысячной аудитории (на момент написания этого текста — 245 тысяч просмотров этого видео), что Нижинский любил блистать на балах в женских платьях. Противостоять этой клевете чрезвычайно трудно, а ведь, по сути, весь фильм построен на подобных лживых выдумках.
Однако, хотя задача развенчать привычные стереотипы представляется архисложной, я прилагаю все усилия для её выполнения. Именно поэтому я посвятила целую главу этой теме и привела многочисленные факты и свидетельства, которые опровергают давние, устойчивые и распространённые заблуждения.