Ежегодно с 1 мая по 1 сентября все Императорские театры были закрыты, а артисты уходили в отпуск. Некоторые из них арендовали дома недалеко от Санкт-Петербурга, чтобы провести лето на природе, другие же, более состоятельные, уезжали в отпуск на южные побережья Франции и Италии. Но не все могли позволить себе роскошь четырёхмесячного отдыха, и поэтому многие балетные артисты, с целью заработка, выступали в маленьких театрах пригородов Петербурга или гастролировали по малым городам России, а некоторые и за границей [93, 95].
Самым престижным театром для летних выступлений был театр в Красном Селе. Уже с середины XIX века Красное Село, расположенное в 30 километрах от Петербурга, превратилось в летнюю воинскую столицу Российской Империи. Здесь сформировался гигантский военно-учебный комплекс. В учениях участвовали десятки тысяч человек. Практически всё высшее военное командование России того времени принимало участие в манёврах. На огромном военном поле Красного Села проводились грандиозные парады. Театр был построен специально для развлечения офицеров во время лагерного сбора.
Театр в Красном Селе. 1900-е годы. В 1930-е годы театр был закрыт, так как третий ярус обветшал. В годы Великой Отечественной войны здание театра использовалось немецкими оккупантами в качестве пересыльного пункта военнопленных. Одновременно здесь содержалось около полутора тысяч человек. Впоследствии театр сгорел и не сохранился.
Императорский подъезд Красносельского театра. Старинная открытка. 1900-е годы.
Наружный вид Красносельского театра. Старинная открытка. 1900-е годы.
Купальни и театр в Красном Селе. 1900-е годы. Источник: [218].
В Красносельский театр часто приглашали выступать выпускников, окончивших Императорское Театральное Училище в текущем году. Для молодых артистов это была возможность не только хорошо заработать, но и показать свои способности аристократической публике, что было важно для их дальнейшей карьеры. На сцене Красносельского театра выпускники выступали вместе с известными артистами.
Сцена Красносельского театра вполне подходила для спектаклей небольшой балетной труппы. В зрительном зале на трёх ярусах размещались 62 ложи и 198 кресел в партере [65, 24] (Ричард Бакл ошибочно указывает, что в Красносельском театре было всего 80 мест [96, 42]). Отделка была исполнена в русском стиле по рисункам известного архитектора Харламова. Вместо обычной серединной царской ложи за партером, здесь были две боковые ложи, расположенные на уровне сцены и выполненные с элементами орнамента народного творчества. На потолке по окружности плафона были нарисованы русские крестьянки в одеждах разных губерний и областей России [218].
Внутренний вид Красносельского театра. Старинная открытка. 1900-е годы.
Царская ложа в Красносельском театре. 1900-е годы. Источник: [218].
Фойе Красносельского театра. 1900-е годы. Источник: [205, 20].
Публика была в основном из аристократической среды Красного Села: офицеры императорской гвардии, участвовавшие в летних манёврах, и их семьи. Билеты на спектакли были дорогими, простые люди не могли позволить себе таких трат. Цена билетов в ложи 1-го яруса и бельэтажа составляла 15 руб. 50 коп., а 1-го ряда партера — 5 руб. 10 коп. Для сравнения, цена билетов в Мариинский театр составляла 20 руб. 70 коп. и 6 руб. 10 коп. соответственно [171]. Средняя зарплата рабочих в Петербурге составляла 21 рубль в месяц [203, 68].
Царь Николай II и Великие князья часто присутствовали на манёврах и обязательно посещали спектакли в Красносельском театре. На представлениях также присутствовали титулованные семьи, петербургские балетоманы и критики. Спектакли освещались в газетах Санкт-Петербурга.
Этим летом 18-летний выпускник Императорского Театрального Училища Вацлав Нижинский тоже был приглашён выступать в Красносельском театре как солист. В связи с этим семья Нижинских решила отказаться от маленькой квартирки на Васильевском острове (9-я линия, дом 4; адрес согласно открытке, подписанной Вацлавом Нижинским и хранящейся в частной коллекции) и снова поехать на лето в Дудергоф, как это было два года назад. Дудергоф находился всего в четырёх километрах от Красного Села. Семья сняла дачу с тремя комнатами и кухней. С собой Нижинские взяли часть мебели из квартиры и книги. Элеонора развесила повсюду прозрачные шторы, а в комнате Вацлава положила ковёр на некрашеный пол и создала уют даже во временном жилье [127, 187]. По воспоминаниям Бурмана, дача была небольшой, с бедной мебелью и такими тонкими стенами, что сквозь них можно было просунуть палец [93, 97].
Дача находилась на вершине холма, с которого открывался вид на Дудергоф. Узкая извилистая тропинка вела вниз, к грунтовой дороге, которая шла вдоль железнодорожных путей к станции Дудергоф. Каждое утро Вацлав уезжал или в Петербург, или в Красное Село. Броня, сидя за завтраком у окна, видела, как он сбегает с холма, а потом быстрым шагом идёт к станции. Когда шёл дождь и дорога становилась грязной, Вацлав осторожно ступал по рельсам, чтобы не испачкать обувь. Если он боялся опоздать на поезд, то перепрыгивал с одной шпалы на другую с большой ловкостью и лёгкостью. Сестра часто наблюдала за Вацлавом, пока тот не исчезал из виду. [127, 187].
Дудергоф. Общий вид на горы. Старинная открытка. 1900-е годы. Слева — вершина холма, где находилась дача, из окна которой летом 1907 года Бронислава наблюдала за Вацлавом. Справа видны рельсы, по которым Вацлав ходил в сторону станции.
В этом году летний театральный сезон в Красном Селе начинался только с 15 июня. «Новое время» от 13(26) июня 1907 года: «В пятницу 15 июня состоится открытие Красносельских спектаклей. Спектакли будут даваться приблизительно два раза в неделю: по вторникам и пятницам. Участвуют в спектаклях все лучшие силы Императорских балетов и драматических трупп. Драматические представления ставит Ст. Яковлев, балетные г-жа Куличевская. Дирижировать оркестром приглашён в нынешнем году г-н Амматняк. Предположенный репертуар составлен очень разнообразно. Пойдут многие новые вещи; жанр исключительно весёлый. В состав каждого спектакля входит балет или балетный дивертисмент. Абонемент принимается на шесть и на двадцать спектаклей».
И пока в Красносельском театре не начались репетиции, Вацлав каждое утро ездил в Театральное Училище заниматься в балетном классе для артистов. С началом же летнего сезона в дни спектаклей Вацлав прямо из Училища ехал в Красное Село на дневную репетицию, обычно к 11 часам, и оставался там на вечернее представление. То есть до 11 часов утра он успевал съездить из Дудергофа в Петербург, позаниматься в балетном классе, а затем доехать до Красного Села и не опоздать на репетицию. А впереди был ещё трудный день с подготовкой к вечернему спектаклю, в котором Нижинский обычно танцевал почти во всех номерах.
А ведь после 20 мая 1907 года — даты своего выпуска из Театрального Училища, после напряжённой подготовки к экзаменационному спектаклю и изматывающих выпускных экзаменов — Вацлав не отдыхал ни одного дня и ежедневно интенсивно тренировался в репетиционном зале по два-три часа. Вацлав помнил, что Матильда Кшесинская пригласила его танцевать в качестве своего партнёра на сцене Красносельского театра, поэтому хотел быть в очень хорошей форме [93, 95]. Его друг Анатолий Бурман почти всегда аккомпанировал ему.
Кроме того, в некоторые дни по вечерам, ради заработка, Вацлав вместе с Анатолием и несколькими другими артистами выступал с отдельными номерами в театрах в пригородах Петербурга. Театры были маленькими и убогими, дисциплины не было никакой, и Нижинский ненавидел это, называя эти выступления «бабушкиными вечеринками». Но так как зарплата Вацлава в Императорском Театре после окончания Училища составляла всего шестьдесят пять рублей в месяц, ему нужны были деньги, ведь он был единственным кормильцем своей большой семьи. И он танцевал на «бабушкиных вечеринках» за сто рублей за сольное выступление под псевдонимом, чтобы не навредить своей репутации в Мариинском театре [93, 96].
В те дни, когда не было вечерних спектаклей, Вацлав и Толя прогуливались по Петербургу. Обычно Бурман искал клуб, чтобы поиграть в азартные игры, которые вошли у него в привычку ещё во время учёбы под дурным влиянием одного из учеников школы. За пристрастие к азартным играм Нижинский называл Бурмана дураком, но переубедить его не мог [93, 96]. Но Бурману не надо было думать о хлебе насущном, потому что главой семьи был не он, а его отец. И ответственность за благополучие их семьи, в которой, кроме Толи, было ещё двое детей, лежала на плечах отца, а не 18-летнего сына.
Описания лета 1907 года очень разнятся у Брониславы и у Анатолия Бурмана. Как я уже писала ранее, Бронислава категорически отрицает не только дружбу Нижинских с семьёй Бурманов, но даже дружбу Вацлава с Анатолием. Хотя в своём Дневнике Вацлав дважды упоминает Бурмана как своего друга [58, с. 144, 187]. О причинах такого полного отрицания этой дружбы Брониславой я напишу немного позже.
Описывая это лето, Бронислава рассказывает, что однажды к ним на дачу неожиданно, без приглашения, приехал Анатолий Бурман. Он выразил желание провести с ними несколько дней. Бурман пробыл с ними целую неделю, деля с Вацлавом комнату. И когда Анатолий уехал, все вздохнули с облегчением. Бурман не нравился матери: она чувствовала, что он может плохо влиять на Вацлава, потому что Толя был игроком и любил проводить время в ресторанах и ночных клубах [127, 188–189]. Кроме того, Анатолий хвастался своим успехом у женщин, а больше всего на свете Элеонора, вероятно, боялась, что Вацлав станет бабником, как и его отец. Но то, что Бурман был аккомпаниатором Вацлава, Бронислава не отрицает.
Анатолий Бурман же описывает лето 1907 года как самый счастливый период в своей жизни. Он пишет, что его семья уехала за город, оставив его на попечение мадам Нижинской, Вацлава и Брони на всё лето. Далее Бурман с большой теплотой и искренней благодарностью вспоминает множество деталей и подробностей их жизни на даче. Это вызывает доверие, и ему трудно не поверить.
Из книги А. Бурмана «Трагедия Нижинского»: «Тем летом Мадам Нижинская стала для меня Матушкой Нижинской. Мы смеялись целыми днями, бегали по траве с крыльями на пятках. Мы прочитали кучу книг и говорили, и говорили, пока Матушка Нижинская готовила чудесные польские обеды для нас, аппетитные запахи из кухни дразнили наши ноздри до тех пор, пока мы не становились голодными, как сибирские волки. Когда Матушка Нижинская, стоя в лучах солнца, звала нас: „Толя! Броня! Вацо!“ — так она звала Вацлава, — мы бежали, как дети, наперегонки и кувыркаясь, чтобы уничтожить всё вкуснейшее угощение, а она благосклонно улыбалась нам. Её лицо было румяным и сияющим от готовки, когда она накладывала нам в тарелки вторую и третью порции, пока мы не наедались так, что ленились идти на кухню, чтобы помочь с мытьём посуды.
После ужина мы садились обсуждать наше будущее и строить планы на тот чудесный день, когда Вацлав будет зарабатывать двести или двести пятьдесят рублей в месяц. Матушка Нижинская в полном отчаянии от наших несбыточных фантазий махала руками и умоляла: „Дети, дети! Не говорите о таких больших деньгах. Будьте довольны тем, что есть, и не мечтайте о невозможном!“ Затем она напоминала: „В следующем году Броня окончит школу и будет зарабатывать пятьдесят рублей. С жалованием Вацлава это будет сто рублей. Это большие деньги!“ Я взрывался смехом. „Матушка Нижинская, сто рублей — это не большие деньги. Прошлой зимой я зарабатывал столько за неделю и всё потратил!“ — это её сердило.
„Ты не пример для подражания, Толя! Ты сумасшедший мальчик, раз тратишь все эти деньги на карты и азартные игры!“ Этой моей провинности Матушка Нижинская так и не простила. Часто она ругала меня за это. Тем временем Броня научилась делать маникюр на наших ногтях, и они сияли, как розовые зеркала, всё это весёлое лето. Почти каждый вечер мы проводили дома, но иногда брали Матушку Нижинскую с собой, чтобы на закате прогуляться по просёлочным дорожкам, где издалека до нас доносились звуки оркестровой музыки. Всякий раз, когда мы участвовали в каком-нибудь частном представлении, мы могли вернуться домой вместе, но чаще я исчезал в своём клубе, чтобы сыграть ещё, хотя Вацлав умолял меня не ходить — он шёл рядом, засыпая меня упрёками и ужасными пророчествами. Но это бесполезно. Азартные игры тогда были для меня такой же привычкой, как и любая другая.
На следующий день, когда я приходил играть на утреннем уроке, я был слишком уставшим, чтобы двигаться. Вацлав относился ко мне холодно, неодобрение сквозило в каждом его взгляде, брошенном на меня из-под насупленных бровей, потому что после таких вылазок я обычно оставался без копейки в кармане. Если я выигрывал, то пытался загладить свою вину, покупая килограммы шоколада, конфет и фруктов, но даже это не могло успокоить Матушку Нижинскую, которая восклицала: „Толя! Толя! Мне не нужны твои конфеты и фрукты! Я была бы самой счастливой женщиной на свете, если бы ты перестал играть и больше не приносил мне ни одной шоколадки! Ты погубишь всю свою жизнь!“ Как обычно, её слова не возымели действия, и я продолжал играть» [93, 97–98].
Чтобы отречься от такой искренней дружбы, у Брониславы должны были быть очень весомые причины… И всё же Броня вводит в заблуждение, утверждая, что Бурман жил у них на даче только одну неделю. Поскольку на самом деле этим летом Анатолий тоже был приглашён танцевать в Красное Село и выступал почти во всех спектаклях, что подтверждают архивные программы и публикации в прессе. Судя по всему, именно поэтому он и не поехал за город со своей семьёй, а жил весь летний Красносельский театральный сезон на даче у Нижинских.