В предыдущих главах мы увидели историю знакомства князя Павла Дмитриевича Львова с Вацлавом Нижинским глазами Анатолия Бурмана — историю непростую, завязанную на интриге, больше похожую на заманивание в ловушку или ловлю на живца. Также нам стало известно, какое впечатление производил князь Львов и его окружение, в которое входили богатейшие люди России, на юные умы и неокрепшие души. И ещё мы увидели реакцию отца Анатолия Бурмана на общение своего сына с князем и попытку последнего сблизиться со всей их семьёй.

Однако, когда мы узнали, кем был граф Г. И. Рибопьер (ближайший друг князя Львова) как историческая личность, всё кажется не таким однозначным. Величайшие меценаты, выдающиеся личности и общественные деятели, которые на личные средства способствовали развитию России в разных областях: в промышленности, сельском хозяйстве, коневодстве, спорте, образовании, культуре и искусстве. На свои личные средства они поддерживали молодые таланты: учёных, спортсменов, художников, поэтов, артистов, музыкантов. Однако и здесь не всё так однозначно. По мере повествования мы будем всё больше узнавать, кем был и князь П. Д. Львов как историческая личность, но всему своё время. А в этой главе мы впервые увидим князя Львова глазами 16-летней Брониславы Нижинской.

Это был последний, выпускной год обучения Брониславы в Императорском Театральном Училище. Она постоянно жила в пансионе и приходила домой только один раз в неделю, в субботу вечером, и оставалась до середины дня воскресенья, после чего возвращалась в Училище. Репетиции балета в Мариинском театре по субботам обычно заканчивались к пяти часам, так что Вацлав возвращался домой примерно в это же время. Со своим братом Броня виделась только в это короткое время. Чем занимался Вацлав, как и с кем проводил время, будучи уже артистом Императорского театра, сестра могла знать только из его собственных рассказов.

Когда в субботу вечером все собирались дома, вместе ужинали. Так как Вацлав в это время очень хорошо зарабатывал преподаванием танцев, Элеоноре впервые за многие годы не надо было экономить на еде («У нас было хлеба достаточно. Моя мать любила угощать. Она звала людей, когда чувствовала, что у нас много. Моя мать любила знакомства, а поэтому их звала. Я любил тоже знакомых…» [58, 146]). Отец по-прежнему не присылал им денег, но Вацлав хорошо обеспечивал свою семью, и теперь они могли позволить себе многое. Тем не менее мама придерживалась принципа здорового питания. Она хотела, чтобы у Вацлава всегда была правильная еда, которая придаст ему сил для танцев. Элеонора готовила стейки и овощи и избегала макароны и каши, потому что, хотя Вацлав и любил мучные продукты, он набирал от них вес. На десерт обычно был компот, свежие фрукты и французская выпечка — Вацлав больше всего любил мильфей [127, 197] — слоёное пирожное с кремом, напоминающее торт «Наполеон». Любовь к слоёным пирожным, посыпанным сахарной пудрой, осталась у него на всю жизнь.

По воскресеньям утром Броня с мамой рано отправлялись в церковь, и Вацлав ещё спал, когда они возвращались домой с мессы. Его всегда было трудно разбудить по утрам, он сердился, когда его беспокоили, и хотел подольше остаться в постели («Я считаю завтра то, когда человек просыпается, а не первые 12 часов» [58, 179]). За завтраком, таким же, как был в школе, с горячими булочками с маслом и чаем, Броня хотела, чтобы Вацлав рассказал ей всё о спектаклях в Мариинском театре. Но у неё никогда не было достаточно времени для общения с Вацлавом по воскресеньям, потому что вскоре он уходил преподавать танцы.

Теперь, когда Вацлав стал артистом и больше не учился в Училище, Броне тоже не терпелось поделиться с ним своими впечатлениями. Но всякий раз, когда она упоминала что-либо, касающееся Училища, брат резко останавливал её и говорил, что ему неприятно слышать что-либо о школе, поскольку это напоминает ему его собственное пребывание там: «Только когда я танцевал, я чувствовал себя свободным…» [127, 197].

* * *

Первое упоминание о князе Львове в воспоминаниях Брониславы Нижинской звучит так: «Я была рада, когда мама сказала мне, что Павел Дмитриевич, князь Львов, недавно подружился с Вацлавом. Мама приходила в школу каждый четверг днём, чтобы навестить меня, и во время одного из своих визитов она рассказала мне, каким замечательным человеком был князь Львов и как добр он был к ней. Она рассказала мне об одном случае, когда была глубоко тронута его тактичной заботой» [127, 197].

В этом первом упоминании о князе Львове бросаются в глаза странные слова матери. Она впервые говорит о новом друге её сына (причём значительно старше его) — и вместо того, чтобы рассказать о том, как князь Львов и Вацлав относятся друг к другу, она восторгается отношением князя к самой себе. Как добр и заботлив он к ней, Элеоноре. В этом заключён очень большой и глубинный смысл, который объясняет многие дальнейшие события в жизни Вацлава.

Интересно, что переводчику русскоязычного издания воспоминаний Брониславы, видимо, слова матери тоже показались странными, и поэтому перевод звучит так: «Приходя по четвергам навещать меня в Училище, мама рассказывала, какой чудесный человек князь Львов, как он добр к Вацлаву» [54, 274].

Я оставлю без комментариев столь вольный перевод, однако позволю себе представить рассказ обычной матери, у которой юный сын вдруг подружился с невероятно богатым взрослым мужчиной, который ему в отцы годится, да ещё и князем.

«Броня, ты представляешь, с Вацлавом подружился князь! Его зовут Павел Дмитриевич Львов. Он баснословно богат и значительно старше Вацлава! Он почти ровесник вашему отцу! Даже не могу представить, где они могли познакомиться и что у них может быть общего! Но они стали появляться вместе. И хотя князь относится ко мне с большим вниманием и заботой, эта дружба настораживает меня!»

Однако мать и сестра были рады новому знакомству Вацлава. И далее Элеонора рассказала Броне историю, как однажды она сидела за столом и плакала, потому что пришла судебная повестка за долги, которые отец должен был оплатить ещё несколько лет назад, но не сделал этого. Когда они переехали из квартиры на Моховой улице, они остались должны за несколько месяцев аренды той квартиры, а также местным торговцам. Несколько лет кредиторы не давали о себе знать, поэтому Элеонора считала, что Томаш погасил все задолженности, но оказалось, что это не так. (То есть отец не только не присылал денег на расходы, он даже не оплачивал аренду квартиры. На какие средства они жили и как выживали, совершенно неясно. — Прим. автора.) И теперь, когда Вацлав стал знаменит и о нём стали писать в газетах, мать вдруг получила требования оплатить счета за 1904 год. Требования росли, и вскоре Элеонора получила угрозы, что, если она не заплатит полностью, её кредиторы подадут на неё в суд, чтобы взыскать задолженность. Кредиторы решили, что теперь, когда её сын стал сам зарабатывать, он сможет полностью расплатиться с долгами матери [127, 198].

Бронислава пишет, что, получая 65 рублей в месяц, Вацлав не мог погасить сразу все долги, и поэтому мать решила просто игнорировать требования и угрозы. А теперь она получила повестку в суд. Это было бы ужасным позором, и также она боялась, что Вацлава вызовут для дачи показаний и это послужит поводом для газетных публикаций [127, 198].

И вот, когда Элеонора сидела в гостиной и проливала слёзы, а на столе перед ней лежала повестка из суда, в комнату вошёл Вацлав в сопровождении князя Львова. Когда князь подошёл к матери, чтобы выразить ей своё почтение, она поспешно прикрыла повестку рукой. Однако, когда Львов взял её руку, чтобы поцеловать, он заметил лист бумаги и сразу понял его назначение. «Не расстраивайтесь из-за этого, Элеонора Николаевна… Вам не нужно ничего предпринимать. Я передам эту бумагу своему адвокату, и он обо всем позаботится» [127, 197–198].

«Когда мама рассказала мне эту историю, я тоже была глубоко тронута добротой князя Львова, и поэтому, встретив его однажды вечером в нашем доме, я почувствовала, что знаю его давно, и приветствовала его как близкого друга семьи» [127, 198–199]. (То есть мать и сестру совершенно не занимал вопрос о характере интереса взрослого богатого мужчины к Вацлаву, и они воспринимали князя не просто как его друга, а как близкого друга всей семьи. И, судя по всему, князь часто появлялся в их доме, когда присутствовали все домочадцы. Ситуация выглядит странной, тем более что речь идёт о людях с пропастью в социальном положении.)

Хотя Бронислава утверждает, что Вацлав зарабатывал 65 рублей в месяц, мы знаем, что это не так. В этот период его доход от преподавания танцев был очень высоким. В частной беседе с Ричардом Баклом Бронислава подтверждала это [96, 45], однако в своих воспоминаниях написала по-другому. Причина неясна, но, возможно, с целью показать, насколько щедр был князь Львов, который брал на себя расходы их семьи.

В случае со счетами ситуация выглядит так, что Вацлав был в состоянии сам оплатить все долги, однако из-за того, что мать дотянула до судебного иска, наверное, всё ещё надеясь на своего мужа, вызов в суд действительно был позором и мог отразиться на репутации Вацлава. И князь Львов взял на себя решение именно этого вопроса: уладить дело так, чтобы фамилия Нижинского не фигурировала в судебной хронике. Вероятно, князь также взял на себя расходы и по оплате всех счетов. Для него это была мизерная сумма, а завоевать безоглядное доверие матери Вацлава было его первейшей задачей. Когда Элеонора спросила князя, сколько они ему должны, тот ответил, что ей не нужно думать об этом, поскольку Вацлав сможет рассчитаться с ним позже, когда будет зарабатывать гастрольными выступлениями [127, 198]. (В этом месте надо обязательно обратить внимание на то, что князь говорит о бессрочном долге Вацлава перед ним, подразумевая обязательство, а не безвозмездную помощь. Причём речь идёт именно о долге Вацлава, а не всей семьи, «близким другом которой» он теперь является.)

Описание внешности князя Львова Брониславой Нижинской (можно сравнить с описанием князя Анатолием Бурманом ранее): «Князю… было тогда около тридцати пяти лет (на самом деле ему было 43 года. — Прим. автора), он был шести футов ростом (1 м 83 см. — Прим. автора), и у него были тёмно-каштановые волосы, которые он носил гладко зачёсанными на прямой пробор. Он был чисто выбрит, за исключением небольших усов над довольно пухлыми губами. Высоко изогнутые брови над слегка выпуклыми голубыми глазами и удлинённое лицо с узким носом с высокой переносицей придавали ему аристократический вид. Однако князь обладал такими тактичными и дружелюбными манерами, что в его присутствии все чувствовали себя непринуждённо и нисколько не испытывали неловкости из-за разницы в социальном положении» [127, 199].

Князь П. Д. Львов, Санкт-Петербург, 1898 год (фото сделано в год поступления Вацлава Нижинского в Театральное Училище и за 9 лет до их встречи). Фрагмент предыдущего фото. Увеличение и обработка автора.

Визитная карточка князя Павла Дмитриевича Львова. Камер-Юнкера Двора Его Императорского Величества. Чиновника особых поручений при Министерстве Путей Сообщения. Театральный музей им. А. А. Бахрушина. По имеющимся данным, публикуется впервые.

На визитной карточке рукой П. Д. Львова написано: «Вчера вернулся из командировки из Киева, очень хотел бы Вас видеть, пожалуйста по телефону когда можно будет. Тел. 1196».

Номер телефона 1196 принадлежал князю Львову П. Д., согласно справочникам «Весь Петербург» и «Весь Петроград». Бронислава Нижинская ошибочно пишет, что Львов был Камергером [127, 199], однако он был Камер-Юнкером, что на ступень ниже.

О том, каким способом князь Львов познакомился с артистом императорской труппы Нижинским, осталось неизвестным для семьи Вацлава. Бронислава делает предположение, что это случилось через брата Михаила Фокина — Александра. Александр Фокин был спортсменом и атлетом, участвовавшим во многих чемпионатах. Он был чемпионом по гребле и некоторое время носил титул чемпиона мира по велогонкам на длинные дистанции [127, 199]. Предположение вполне логичное, так как князь П. Д. Львов был соучредителем, покровителем и меценатом «Санкт-Петербургского Велосипедно-Атлетического Общества».

Сам же Вацлав спустя годы рассказал своей жене Ромоле, что познакомился с князем Львовым на приёме в особняке у Матильды Кшесинской [128, 52]. Но это неправда. Вацлав впервые был приглашён Кшесинской на приём в её новый особняк после того, как она переехала туда 15 декабря 1907 года. К этому времени князь Львов уже познакомился с Вацлавом.

Должно быть, Вацлав не рассказал правду жене о том, как именно князь Львов познакомился с ним, так как осознавал, насколько наивным он был в свои 18 лет, чтобы поддаться на столь очевидную уловку с вымышленной княжной. Однако Анатолий Бурман предоставил подробное описание этой встречи, и мы должны быть благодарны ему за это.

Из книги В. Красовской «Нижинский»: «…Он даже не заметил, как кто-то сунул записку. Там значилось: „Мне хотелось бы познакомиться с Вами. Не согласитесь ли Вы отпраздновать Ваш успех в ресторане? Я и мои друзья подождём Вас у актёрского подъезда“. И подпись: Кн. Львов.

Первой мыслью было сбежать. Но когда он вышел на площадь из двери в правом крыле театра, от блестевшего чёрным лаком автомобиля отделился человек и, загородив дорогу, представился — князь Павел Дмитриевич Львов.

На танцовщике было куцее пальтишко с бархатным воротником, и он выглядел невзрачно перед высоким князем, распахнувшим дорогую шубу над элегантным фраком. Нижинский стал запинаясь объяснять, что его ждут дома, что он не так одет. Но собеседник, меря его взглядом красивых, слегка навыкате глаз, уверенно грассируя, опроверг все доводы: домой тотчас пошлют предупредить, а что касается одежды, то, предвидя это, он заказал отдельный кабинет» [37, 61–62].

(Как видим, описание В. Красовской встречи князя Львова с Нижинским не совпадает ни с одной из трёх вышеописанных версий. Можно достоверно утверждать, что эта сцена — плод её писательской фантазии. Во-первых, невозможно представить, чтобы князь, занимающий столь высокое положение в обществе, лично передал записку и тем более стал бы поджидать у выхода. Во-вторых, в этот период Нижинский очень хорошо зарабатывал уроками танцев и предпочитал покупать одежду в магазине «Жокей-клуб» (Невский проспект, 40), который считался одним из самых престижных магазинов мужской одежды в Санкт-Петербурге. Все товары в этом магазине доставлялись непосредственно из Лондона. (См. Книгу 1, глава: «20 мая 1907 года — выпускной день Вацлава Нижинского»).

Юный Нижинский был премьером Мариинского театра и партнёром легендарной Кшесинской. Он был красив и элегантен и выглядел не хуже князя (посмотрите на фото в Красном Селе). Никто из близких Вацлава в своих воспоминаниях не упоминает, что он запинался или заикался, наоборот, его прямая речь, которую они передают, обычно яркая и выразительная. О том, что князь Львов грассировал, также никаких упоминаний нет. И, конечно, отдельный кабинет в ресторане «Медведь» был заказан не с целью скрыть от окружающих «куцее пальтишко» солиста императорской балетной труппы.

Литературная интерпретация Красовской вполне могла бы не вызывать вопросов, если бы не одно обстоятельство. Судя по дальнейшему описанию событий, Красовская использует текст книги А. Бурмана (не ссылаясь на неё, так как в её книге отсутствует библиография). Она, безусловно, внимательно изучила этот источник. Прочитав А. Бурмана, Красовская не могла не знать, что богатые купеческие семьи платили Нижинскому за занятия с их детьми 100 рублей в час и что он тратил большие средства на свой внешний вид, чтобы соответствовать принятому этикету. Тем не менее она описывает Нижинского как пугливого, неуверенного, заикающегося, плохо одетого молодого человека. Использование текста другого автора без ссылки на источник — вопрос, который я оставлю здесь без дополнительных комментариев.

Реклама магазина «Жокей-клуб» в газете «Новое время», октябрь 1907 года. Редакция газеты «Новое время» также находилась по этому адресу: Невский проспект, 40. В настоящее время по этому адресу находится Комитет по культуре Санкт-Петербурга. Немало часов я провела в этом здании, но тогда ещё не знала, что Нижинский в соседней комнате покупал «галстухи».