«“«И сказал Протей моим голосом: «Что я знаю, чего не знаю, не твоего ума дело. А теперь отпусти меня, смертный, и я скажу, что стоит между тобой и тем, чего ты страстно жаждешь». Вот такая у него манера выражаться. Я не отпустил; он взбеленился: у меня, мол, есть одно-единственное достоинство, то же самое, что у кусачей черепахи, которой уже и башку отрубили, а она челюстей все равно не разожмет. В качестве предисловия к моему собственному уроку, он помучил меня свежими новостями с родины; как Агамемнону, Идеменею, Диомеду и прочим наставили рога поганые пацифисты и выскочки; как Клитемнестра облагодетельствовала моего брата не только рогами, но и топором? как неверная Пенелопа, прослышав о том, что Одиссей целый год спал с Киркой, а потом еще семь — с Калипсо, обесчестила его, отдавшись по очереди всем ста восьми женихам, девяти домашним прислужникам, Фе- мию-сказителю и козопасу Меланфию…»”»

«“Что такое? — вскричал Писистрат. — Телемак клянется, что они не слышали ни слова об отце, с тех пор, как он покинул Трою!» — «У пророков вечно путается в голове прошлое и будущее», — ответил я: «Не исключено, что миссис Одиссей нарезает круг за кругом именно сейчас, пока сынишка в отъезде. Но сдается мне, он знает, какую путаную пряжу прядет его мамаша; иначе бы он не сидел сейчас молча, а обозвал бы и меня, и Протея лжецами — или рванул бы на Итаку». Вот тут-то он и попался, некто: а дальше. — «А дальше, — «“А дальше», — сказал я Протею: «Почему я никак не могу выбраться с этого пляжа, и лечь на обратный курс, домой? Я устал держать в объятиях Зевс знает что; мидии на моих ногах обросли потомством; и разум мой, и руки онемели; наши бороды срослись и спутались; и речи твои, скользкие как рыбы, текут из моих уст, голосом Менелая. Зачем я сцепился с тобой? Что заставляет ветер дуть только с севера и обращает мою жену в ледышку?”»”»

«“«Протей ответил: «Ты задаешь слишком много вопросов. Не Афина преследует тебя, но Афродита. Оставь Елену здесь, со мной; возвращайся к устью великой реки Египет. И там, где от источников лесных в далеких и ужасных джунглях с водой пришедший плодородный ил заквашивает море, как вино, на радость вашим греческим поэтам, — такая уж у него манера выражаться, — устрой ты Афродите гекатомбу; проси прощенья у любви за недостаток веры. Елена выбрала тебя без всякого резона, ведь нет причин для истинной любви; вопросов больше ей не задавай, но обними, и ты увидишь, как тут же переменится погода. Пусти»”».

«“«Я попытался; это было не просто; он плыл и таял, маленьким этаким Нилом слез — моих слез. Потом прямо под берегом вынырнула Эйдотея, если только это была не ты…» — Напалубная Елена. — «Не он ли превращался в Эйдотею? А в Елену? Может быть, мне просто еще раз наставили рога, старая соль на привычные раны? Вспомнив свой жестокий урок, я задраил глаза, рот, ум; стиснул зубы и кормило, и пошел вверх по Нилу. Река переменилась до неузнаваемости; богине извращенно-полиморфной, как породившая ее морская путина, или как старый трюкач Морской Старец, Менелай принес в жертву двух телок-близняшек: Любопытство, Здравый Смысл. Я больше не спрашиваю, почему ты выбрала меня, которому не равняться клыками с Идоменеем, и так далее; если ты станешь уверять меня, что исключительно любовь ко мне толкнула тебя в объятия Париса и обрушила мир нам на голову, я даже бровью не поведу; «Ну, в общем, н-да, конечно», — только я на это и скажу. Я не спрашиваю, почему переменился ветер, твое мнение, я сам, почему я околачиваюсь здесь наподобие, по воле и ради моего рассказа. Крепи мой конец, подымай мою мачту, вези меня куда глядят твои глаза. Я верю — всему на свете. Я не понимаю — ничего. Я люблю тебя”».